Часть 9 (хорошая концовка)

После этих двух слов Матвей уже ничего не слышал. Ни сожалений Евгении Викторовны, ни слов Александры, психолога, с которой он должен был общаться еще с того времени, когда был в больнице, ни врачей. Ничего. Федор был его смыслом жизни, а теперь его не стало. Конечно, был еще и Владимир, но он отверг его. Впрочем, Матвею было все равно на Третьякова, все равно на директрису, все равно на психолога, все равно на себя, все равно на все. Крименов не плакал ни в больнице, ни на похоронах. Он не позволял себе этого там, ведь к нему тут же прицепились бы воспитатели, психологи, взрослые, да кто угодно со своей никому не нужной добротой и начали бы его успокаивать. Черничина же весь день прятал свои эмоции, а ночью ревел в подушку. А, и кстати, он снова не спал. Пытался? Да. Каждую ночь синеволосый видел Федю, который винил его в аварии, а тогда скидывал в пропасть. И Матвей летел и летел, пока темнота не поедала его полностью, и он просыпался, опять со слезами на глазах. Что же по поводу еды? Ведь сначала, когда Крименов сюда попал, он совсем не ел. Сейчас ему было все равно. Не ел? Окей. Поел? Окей. Еда даже не вызывала отвращение, она вообще ничего не вызывала. А Владимир? Пока что он к нему больше не приходил. Но когда они все же случайно встречались в коридоре или столовой Третьяков бросал на черничину взгляд, полный жалости, что было довольно странно, и уходил. А тогда Матвей решился на то, что хотел сделать уже полтора месяца. Самоубийство. Кто то жалеет людей, совершивших это, кто то презирает. Матвей же раньше не видел в этом смысла — да, у человека может быть много проблем, но это же не выход. Ха, интересно, что бы сказал прошлый Крименов, увидев нынешнего. Наверное, что он жалкий, и это не было бы ложью. Примерно в час ночи синеволосый уже сидел на кровати с лезвием, а возле него лежала пластинка с обезболивающим, тем, которое осталось с еще больницы. Таблетки еще были в ней, Крименов планировал их выпить только если будет слишком больно. Он вертел кусок метала, который, иногда блестел под светом луны. Конечно, наглотаться таблеток или спрыгнуть с крыши было бы менее болезненным чем вскрыть вены, но сейчас ему было доступно только это. У Матвея еще был шанс передумать и попытатся щастливо жить, но мы знаем, что у него бы это не получилось. Наконец бросив короткое "Извини" неизвестно кому, ведь в комнате был он один, приложил лезвие к запястью. Раздался стук в дверь. Блять. Черничина застыл, смотря на запястье, к которому другой рукой прижимал лезвие. Кто это может быть? Обычно все воспитатели к этому времени уходят домой, кроме охранника, но тот к комнатам даже не протыкается. Кто то из детей? Или.. Дверь открылась, не дав Матвею ничего сделать. Синеволосый же вздрогнул, и край лезвия врезался в кожу, оставляя неглубокую царапину. В комнату зашел Владимир, внимательно смотря на Матвея, который уже успел спрятать руку, в которой держал кусок метала, за спиной. —Ты.. зачем пришел? Что то случилось? — хриплым голосом спросил Крименов. —Ну знаешь... Извини меня за тот случай.. Мне не нужно было так говорить, я сделал тебе больно когда ты и так еле справляешься и.. — Третьяков замолчал, увидев пустую пластинку от таблеток. Он взял ее в руки, повертел. Обезболивающие. Но зачем? Володя видел конечно, что когда он зашел, синеволосый дернулся, но это же просто из неожиданности. Бросив взгляд на левую руку парня, он увидел небольшую царапину. Слишком ровную, слишком подозрительную. —Что у тебя в руке? Той, что ты прячешь за спиной. —Н-ничего.. — пролепетал Матвей, но ясно было, что Вова ему не поверил. И что делать? Показать? Все равно терять нечего. Матвей бросил лезвие, котрое прятал, на край кровати. Что же сделает Владимир? Увидев предмет, который Матвей держал в руке, Третьяков застыл. Обезбол, лезвие, царапина на запьястье. Крименов хотел вскрытся. Матвей же тем временем втупился взглядом в пол. Он чуствовал какую то неутолимую грусть. Сколько раз он пытался сделать себе лучше, и не получалось, сейчас то же самое. Ну вот почему этому Володе приспичило именно сейчас к нему придти? На глазах наворачивались слезы. На реакцию парня напротив ему было все равно. Разозлится? Окей. Разочаруется? Окей. Молча уйдет? Окей. Так или иначе его теперь поставят на учет у психолога. Ну ничего страшного, найдет другой способ покончить с собой. Владимир смотрел на синеволосого с каким то детским отчаянием, а тогда обнял. Да, он знал как тот ненавидит прикосновения, но Третьякову нужно было почуствовать тепло его тела, то, что он настоящий, что ему не кажется. Крименов же немного опешил от этого действия, а тогда просто уткнулся лбом в плече Вовы. —Матюш.. пообещай что ты не попытаешься сделать это еще раз. Пожалуйста. Я знаю тебе плохо, но это не выход. Черничина же промолчал. А что на это говорить? Пообещать он не может, все равно не выполнит. Отстранившись, Владимир внимательно посмотрел в глаза синеволосому. —Ты пил таблетки? В ответ на это черничина помотал головой. Третьяков облегченно выдохнул и тогда взял лезвие и пластинку с обезболом и пошел куда то. Вернулся уже без них, видимо, выкинул. Тогда же парень уселся рядом с Крименовым, соприкасаясь с ним плечем. —Матвей. —М? —Ты.. пообещай что не сделаешь это снова. —Обещаю. Он таки пообещал. Но придержится ли Матвей обещания? Этого мы уже не узнаем.