Часть 1

Каждое утро Уилла начиналось одинаково: «Мам, я не голоден», «Я не успеваю, поем в школе» — и тупая, давящая головная боль, будто кто-то сжимал виски изнутри. Подняться с кровати было испытанием. Стоило резко встать — мир сразу плыл: темнело в глазах, в ушах звенело, ноги подкашивались. Иногда он просто падал. Без сил. Без звука. Но он привык. Он убедил себя, что это нормально. Что у всех так. Что это не проблема. А вот Джойс не привыкла. Она предлагала врача снова и снова, но Уилл только отмахивался: «Мам, это возраст», «Мам, всё пройдёт», «У меня нет времени». И в какой-то момент она перестала настаивать. Не потому что поверила. Потому что устала слышать ложь. Это утро ничем не отличалось — и в то же время отличалось всем. Уилл проснулся раньше. На тридцать минут. Этого времени хватало, чтобы спрятать правду. Он пошёл в душ, долго стоял под горячей водой, будто пытался смыть с себя не только грязь, но и всё остальное. Потом — зеркало. Синяки. На скулах, под глазами, на ключицах. Он аккуратно, почти профессионально, начал замазывать их. Тональный крем, консилер. Слой за слоем. Пока кожа не стала «нормальной». Пока он снова не стал «обычным». Он заправил кровать. Оделся. Проверил ещё раз отражение. Ничего не видно. Значит, всё нормально. С кухни тянуло запахом еды. И именно тогда его живот болезненно сжался. Громко. Резко. Почти судорожно. Он замер. Он не ел уже два дня. Специально. Потому что так надо. Потому что иначе нельзя. Потому что если он станет «лучше» — может, его перестанут ненавидеть. Может, его начнут принимать. Может, перестанут смеяться. Может… Он не дал себе закончить мысль. Тихо, почти на цыпочках, он вышел из комнаты и направился к кулеру. Вода — это безопасно. Вода не делает тебя хуже. — Уилл? Он вздрогнул. — Ты чего крадёшься? — Джойс повернулась к нему, держа тарелку. — Будешь завтракать? Я сделала сэндвичи… твои любимые. Её голос был мягкий. Осторожный. Надеющийся. И это было хуже всего. — Мам, спасибо… — он не смотрел на неё. — Но я не голоден. Я просто воды попью и пойду. Он налил стакан и начал пить слишком быстро, будто пытался заполнить пустоту внутри. — Уилл, поешь, пожалуйста. Он замер. — Я уже не помню, когда ты ел при мне, — её голос дрогнул. — Я твоя мать. Я переживаю за тебя. Он резко поставил стакан на стол. — Мам, я же сказал, что со мной всё в порядке! — голос сорвался, стал громче, чем он хотел. — Почему ты постоянно делаешь из этого проблему? Ты мне не доверяешь? Тишина. Короткая. Тяжёлая. — Нет, — тихо сказала Джойс. Он поднял голову. — Нет, Уилл. Я тебе не доверяю. Эти слова ударили сильнее, чем всё остальное. — Потому что ты врёшь, — продолжила она, уже громче. — Каждый день. На каждый вопрос. «Всё нормально», «всё хорошо», «ничего не случилось»… А я вижу, что это не так! Он отступил на шаг. — Я не видела, как ты ешь, уже два дня! Твоя одежда на тебе висит! — её голос начал дрожать от злости и страха. — А тональный крем? Консилер? Что они делают в твоём рюкзаке, Уилл?! Он побледнел. Слова застряли в горле. Глаза защипало. Он просто развернулся, схватил стакан и пошёл в комнату. — Уилл! — шаги за спиной. — Ты не можешь просто уйти! Он ускорился. — Ты не можешь игнорировать это! Ты думаешь, я ничего не вижу?! Он остановился только у двери. — Я видела тебя вчера, — её голос стал тише. Гораздо тише. И от этого — страшнее. — После школы. Уилл замер. — Во дворе. С этими… «друзьями». Он медленно обернулся. — Они выхватили у тебя альбом, — каждое слово звучало тяжело. — Рвали твои рисунки. А ты стоял. Просто стоял… и плакал. Воздух будто выбили из лёгких. — Они смеялись над тобой, Уилл. Тишина. Глухая. Давящая. — Это… — его голос сломался. — Это мои друзья. Даже он сам не поверил в это. — Они просто шутили… Джойс рассмеялась. Резко. Надломленно. — Шутили? — она покачала головой. — Это не шутки. Он ничего не ответил. Просто стоял. И смотрел в пол. — Можешь идти, — устало сказала она. — Но после школы мы поговорим. И в этот раз ты не отвертишься. Дверь захлопнулась чуть громче, чем нужно.Уилл быстро спустился по ступенькам, почти выбежал из дома. Холодный воздух ударил в лицо. И только тогда он позволил себе вдохнуть. Глубоко. Рвано. Руки дрожали. Он не понимал, что хуже — то, что произошло дома… или то, что ждёт его в школе. Школьный двор встретил его привычным шумом. Смех. Разговоры. Чужие жизни. Он старался идти быстро. Не смотреть по сторонам. Просто дойти. Просто пережить ещё один день. — О, смотрите, художник пришёл. Голос. Знакомый. Он замер. — Эй, Уилл! Ты нам сегодня что-нибудь нарисуешь? Или опять будешь плакать? Смех. Громкий. Режущий. Уилл сжал ремень рюкзака так сильно, что побелели пальцы. — Отстаньте, — тихо сказал он. — Что? — один из них шагнул ближе. — Громче. Сердце колотилось. Слишком быстро. — Я сказал… отстаньте. Толчок. Резкий. Он не удержался. Мир снова поплыл. Земля приблизилась слишком быстро. Шум стал глухим. Голоса — далёкими. — Эй… он что… — Серьёзно?.. Темнота накрыла его раньше, чем он понял, что происходит. …Темнота не была полной. Она была вязкой, тягучей, как будто он падал не вниз, а внутрь себя — медленно, бесконечно, без дна. Голоса пробивались сквозь неё обрывками. — Он реально вырубился… — Ты его сильно толкнул? — Да я почти не трогал… — Чёрт, валим отсюда. Смех исчез первым. Потом шаги. Потом — всё. Он очнулся от холода. Щека прижата к асфальту, неприятно шершавому. В нос бил запах пыли и чего-то металлического. Уилл моргнул. Мир расплывался, как будто кто-то размазал его по стеклу. Слишком ярко. Слишком громко. — Эй… ты живой? Чужой голос. Не насмешливый. Осторожный. Он попытался подняться, но руки предательски дрожали. Локти подогнулись, и он снова чуть не рухнул. — Тихо, — кто-то присел рядом. — Не вставай резко. Уилл дёрнулся, отстранился. — Я… я нормально, — хрипло выдавил он, даже не поднимая глаз. — Просто… закружилась голова. Он соврал автоматически. Даже не подумав. — Ты бледный как стена. — Я сказал, всё нормально. Резче, чем нужно. Человек рядом замолчал. Потом тихо вздохнул и встал. — Ладно… как скажешь. Шаги удалились. И снова — один. Всегда один. Он всё-таки поднялся. Медленно. С усилием. Мир продолжал шататься, но он привык игнорировать это. Привык терпеть. Привык делать вид, что всё в порядке. Он отряхнул рукава, хотя на них почти не было пыли, и пошёл в школу. Будто ничего не случилось. — Осторожно, а то опять упадёт! Смех. Коридор. Перемена. Кто-то нарочно задел его плечом — не сильно, но достаточно, чтобы он пошатнулся. — Смотри, не сломайся. — Да он и так на соплях держится. Уилл молчал. Всегда молчал. Это было безопаснее. На уроках стало не легче. Записки. Скомканные бумажки, прилетающие в спину. «Скелет» «Ты вообще ешь?» «Или питаешься жалостью?» Он не разворачивал их. Просто складывал в рюкзак. Как будто если не читать — значит, их не существует. В столовой он больше не появлялся. Сначала — потому что не хотел. Потом — потому что не мог. Стоило зайти — и сразу: — О, смотри, сейчас упадёт прямо в суп. — Может, ему воду принести? Он же больше ничего не ест. — Да не, ему и воздух сойдёт. Он разворачивался. Уходил. И делал вид, что это его выбор. К концу недели он стал слабее. Заметно. Подниматься по лестнице — тяжело. Дышать — тяжело. Думать — иногда тоже. Мир часто плыл. Иногда — слишком сильно. Но он продолжал. Потому что остановиться — значит признать, что что-то не так. А он не мог. Не хотел. Не имел права. Дома было… тише. Слишком тихо. Джойс больше не задавала вопросов каждое утро. — Завтрак на столе. Вот и всё. Без «пожалуйста поешь». Без надежды в голосе. Без попыток. И это было хуже, чем её переживания. Потому что теперь казалось, будто ей… всё равно. Он всё равно не ел. Садился за стол. Мог даже взять сэндвич. Подержать в руках. Иногда — откусить. А потом тихо выбрасывал. Когда никто не видел. Вечером она иногда заглядывала в комнату. — Как школа? — Нормально. — Уроки сделал? — Да. Коротко. Сухо. По шаблону. Она смотрела чуть дольше, чем нужно. Будто хотела что-то сказать. Но не говорила.И уходила. И Уилл снова оставался один. С болью в голове. С пустотой в животе. С ощущением, что он постепенно… исчезает. В один из дней он остановился перед зеркалом дольше обычного. Свет падал прямо на лицо. Ничего не скрывал. Ни синяков. Ни впалых щёк. Ни усталых, потухших глаз. Он смотрел на себя. Долго. Очень долго. И вдруг тихо, почти беззвучно спросил: — …а если я исчезну… кто-нибудь вообще заметит? Ответа не было. Только тишина. Та самая, к которой он уже начал привыкать.