Часть 4

Кабинет Хана пропах табаком и старой кожей. На столе карта города, испещрённая карандашными пометками, списки, фотографии. Хан сидел в кресле, положив руки на подлокотники, смотрел на Арсения тяжело, исподлобья. — Гюрза каждый вечер в шесть выезжает из офиса Семы, — сказал он, перебирая фотографии. — Едет по Московской, потом сворачивает на Чернышевского, заезжает на ужин в «Волгу». Там охрана, внутри не взять. Но до ресторана он проезжает пустырь у химкомбината. Арсений взял фотографию, изучил. Гюрза выходит из машины, в руке портфель, лицо спокойное, никакой спешки. Профессионал. — Я видел, — сказал Арсений. — Вчера проезжал там. Пустырь просматривается с двух сторон, но за гаражами есть тупик. Если перекрыть въезд и выезд, он в ловушке. Хан откинулся в кресле, посмотрел на него с интересом. — Ты уже всё продумал? — Прикинул. — И что предлагаешь? — Надо узнать, сколько человек с ним, есть ли запасной маршрут, в какое время возвращается. Я ещё пару раз съезжу, посмотрю. Хан кивнул, довольный. — Сделай это тихо. Тихо, Тарханов. Я не хочу, чтобы Сема знал, что мы готовимся. Гюрза — его правая рука. Без него Сема — никто. Но если Сема узнает, что мы его пасём, он ударит первым. А мы ещё не готовы. — Я понял, — сказал Арсений. — И ещё, — Хан подвинул к нему конверт. — Это твоя доля. За прошлую неделю. Арсений взял, не глядя. В кармане куртки деньги легли рядом с иконкой, которую мать сунула в первую ночь. Он всё ещё не знал, что с ними делать. Отдать матери? Она не возьмёт. Скажет: «Откуда?» И он не сможет ответить. — В следующий раз не ставь меня с Шурупом, — сказал он. Хан усмехнулся: — Шуруп нужен. Он шустрый, всё разнюхает, где надо. Но ты прав, с ним лучше не работать. Держись с Косым. Он не умный, но верный. Такие нужны. — Верные нужны, — согласился Арсений. — Умные тоже. Но верные реже предают. Хан посмотрел на него долго, потом кивнул: — Иди. Работай. Арсений вышел. На улице уже стемнело. Он достал сигарету, закурил. В кармане лежали деньги — несколько сотен рублей, большая сумма. Он решил: отдаст матери, скажет, что подрабатывает грузчиком. Она не поверит, но спорить не будет.

***

Гаражи за химкомбинатом пахли маслом, ржавчиной и сырой землёй. Рита привела Илью сюда после школы, сказала: «Не бойся, здесь свои». Внутри на старом диване, вытащенном из чьей-то квартиры, сидели трое. Кирпич, развалившись, курил «Приму», рядом с ним двое, которых Илья не знал. На ящике стоял магнитофон, играл «Сектор Газа» тихо, чтобы не привлекать внимания. Кирпич поднял голову, увидел Илью, скривился: — Ты что, этого привела? — Он свой, — сказала Рита, села на подоконник. Кирпич усмехнулся, посмотрел на Илью с насмешкой: — Тарханов? Тот, который вчера по асфальту елозил? — он сплюнул шелуху, похлопал по дивану рядом с собой. — Садись, раз брат. Посмотрим, какой из тебя Тарханов. Илья сел. Ему налили портвейна в гранёный стакан. Он сделал глоток, обожгло горло, закашлялся. Кирпич засмеялся, Рита тоже, но не зло. — Первый раз, что ли? — Первый, — признался Илья, вытирая губы рукавом. — Ничего, привыкнешь. — Кирпич налил себе, выпил залпом, поморщился. — А брат твой где? Работает? — На заводе работал, теперь не знаю, — сказал Илья, вспомнив, что мать просила никому не рассказывать о делах Арсения. Илья пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу, как голова становится лёгкой. Кирпич рассказывал, кто кого боится в районе, у кого какие клички, кто с кем дружит. Илья слушал, запоминал. — А ты чего такой худой? — спросил один из парней, которого звали Гвоздь. — Тебя кормят дома? — Кормят, — сказал Илья. — Тогда почему как щепка? — Морда не вышла, — буркнул Кирпич. — Отстань. Рита подошла, забрала у Ильи стакан. — Хватит, — сказала. — Ещё напоишь. — Я нормально, — попытался возразить Илья, но голос его не послушался, получилось неуверенно. — Нормально, — передразнила она. — Вон, красный как рак. Кирпич хмыкнул, но спорить не стал. Илья вышел на улицу, оперся о холодную стену гаража, вдохнул полной грудью. Рита подошла, встала рядом, закурила. — Ты чего привела меня? — спросил он, глядя на звёзды. — Чтобы знали, кто ты. Чтобы не трогали, — она выпустила дым в темноту. — У них свои понятия. Ты Тарханов, значит, свой. А своих не трогают. — А ты? Ты почему здесь? — Живу, — сказала она просто. — А родители? — Мать пьёт. Отец сидит, — она говорила спокойно, будто о погоде. — Так что я сама по себе. Илья молчал, смотрел на гаражи, на ржавые ворота, на вечернее небо, где уже зажглись первые звёзды. — Ты в школу ходишь? — спросила она. — Хожу. — Зачем? — Мать хочет, чтобы я в институт поступал. На исторический. — На исторический? — она усмехнулась, но не зло. — Умный, значит. — Не знаю. Просто учусь. Она посмотрела на него долго, потом бросила окурок, растёрла носком ботинка. — Пойдём, — сказала она. — Замёрзнешь. Они вернулись в гараж. Кирпич уже ушёл, остались только Гвоздь и второй парень, который играл в карты на ящике. Рита села рядом с Ильёй, близко, плечо к плечу. Он чувствовал тепло её тела, запах дешёвых сигарет. — Ты странный, — сказала она. — Почему? — Потому что не такой, как они. Думаешь о чём-то. — Она помолчала. — Это редко. Илья не знал, что ответить. Ему было хорошо. Впервые за долгое время спокойно.

***

Квартира была пустой, когда Глеб вернулся. Ни запаха борща, ни голоса телевизора, ни её — тишина, какая бывает только в нежилых домах. Лариса сидела на диване, перед ней стояла старая сумка, в которую она сложила вещи. Немного: два платья, туфли, книги, фотографии. Глеб остановился в дверях, не решаясь войти. — Ты куда? — спросил он. Голос прозвучал глухо, будто не его. — Ухожу, — сказала Лариса, не поднимая глаз. — Куда? — К матери. В Саратовку. Завтра утром поезд. Она встала, взяла сумку. Глеб не двинулся с места, только смотрел, как она проходит мимо. Запах её духов, дешёвых, «Красная Москва», купленных в переходе, ударил в нос. Она всегда душилась ими, сколько он помнил. — Лариса, — сказал он. Она остановилась, не оборачиваясь. Спина прямая, плечи напряжены. — Что? Он хотел сказать что-то — попросить остаться, извиниться, пообещать, что не будет больше, что всё исправит. Но слова не шли. Он молчал, смотрел на её затылок, на светлые волосы, которые она стянула в хвост. — Я не вернусь, — сказала она и вышла. Дверь закрылась. Глеб остался в пустой комнате. На столе оставленное обручальное кольцо. Он взял его, повертел в пальцах, положил обратно. Сел на диван, где она сидела, обвёл взглядом комнату: её книги, её платок на спинке стула, её чашку на столе. Всё чужое. Он включил магнитофон. Агата Кристи, «Сказочная тайга». Слушал, смотрел в потолок. Она ушла. И он знал, что правильно. Но от этого было не легче.

***

Настя возвращалась из библиотеки, когда увидела его. Он стоял у киоска с газировкой, пил воду из гранёного стакана, закусывал баранкой. Увидел её, поставил стакан. — Привет, — сказала она, подходя. — Привет. — Ты здесь живёшь? Или опять заблудился? — Мимо проходил, — сказал он. Девушка усмехнулась, Арсений сдвинулся с места, она за ним. Шли по Московской, мимо старых купеческих домов с облупившейся штукатуркой, мимо закрытых магазинов, мимо очереди за хлебом. Из открытого окна доносилось: Ласковый май, «Белые розы». — В кино хочешь? — спросила Настя. — Когда? — Завтра. В «Родине». «Белое солнце пустыни» дают. — Я не видел, — сказал он. — Правда? Все видели. — А я нет. Они вышли к пруду, сели на скамейку. Вода была мутная, на поверхности плавали листья. Он достал сигареты, закурил. — Что с рукой? — спросила Настя, кивнув на бинты. — Ударил. — Обо что? — Об стену. Она не поверила, но спорить не стала. — Моя мать говорит, что сейчас многие с завода разбежались, — сказала она. — Кто в Москву, кто куда. А ты? — А я здесь. — Здесь остался. — Здесь. Девушка посмотрела на него. Арсений смотрел на воду. — Завтра в шесть у кинотеатра, — сказала она, вставая. — Не опаздывай. Парень кивнул. Она достала из сумки яблоко, протянула. — Держи. Он взял. Яблоко пахло антоновкой. — Спасибо. — Не за что. Настя ушла. Он постоял, глядя в пустоту, потом развернулся и пошёл. Яблоко положил в карман, рядом с иконкой и деньгами.

***

Офис Сёмы на Московской был обставлен дорого — кожаные кресла, ковры, икона в углу. Сёма сидел за столом, разбирал бумаги. На вид ему было под пятьдесят, но держался молодцевато — костюм сидел идеально, волосы зачесаны назад, на пальцах золотые перстни. Гюрза стоял у окна, сложив руки на груди. Высокий, сухой, лицо без эмоций, глаза холодные. В бригаде Семы его знали как человека, который никогда не повышает голоса и не оставляет свидетелей. — Хан не идёт на контакт, — сказал Гюрза. — Отказался. Сема отложил бумаги, посмотрел на него. — Я и не ждал, что согласится. Гордый. Это хорошо. Гордых легче сломать. — Что делать? — Пока ничего. Присматривай. Узнай, кто у него в бригаде, кто чем дышит. Найди слабое место. — Есть один, — сказал Гюрза. — Шуруп. Он у Хана недавно, но уже недоволен. Говорят, его обошли с деньгами. Жадный. Его можно взять. Сема кивнул, постучал пальцами по столу. — Работай. Тихо. Без шума. Я не хочу, чтобы Хан понял, что мы его готовим. — А когда поймёт? — Когда будет поздно. Гюрза кивнул, вышел. Сема остался один. Посмотрел на икону, перекрестился, вернулся к бумагам. На столе лежали списки, накладные, контракты. Бизнес не терпит суеты.

***

Алла пришла в отдел на следующий день. Глеб сидел за своим столом, заполнял протокол задержания какого-то пьяного, который разбил витрину. Она положила перед ним папку. — Это материалы на Сему Гольдмана, — сказала она, присаживаясь на край стула. — Взятки, откаты, крышевание рынков. Я хочу взять его. Глеб поднял глаза. Алла была молода, лет двадцать пять, но держалась уверенно, по-деловому. Тёмные волосы стянуты в хвост, лицо строгое, усталое. Он заметил, что у неё на пальце нет кольца. — И что я могу сделать? — спросил он. — Ваш брат в бригаде Хана. Хан — главный враг Семы. Если Хан даст показания, мы сможем взять Сему. — Хан не даст показаний. — А ваш брат? Глеб отложил ручку, посмотрел на неё в упор. — Вы хотите, чтобы я уговорил брата стать свидетелем? — Я хочу, чтобы вы помогли мне остановить Сему. Он убивает людей, Глеб. — Откуда вы знаете? — У меня есть информация. Но мне нужны доказательства. — Она помолчала. — Ваш брат может дать показания не против Хана, а против Семы. Это разные вещи. Глеб смотрел на папку, на фотографии, на списки. Потом подвинул её обратно. — У меня ничего нет. Алла забрала папку, встала. — Если передумаете, позвоните. До свидания, Глеб. Мужчина остался сидеть. На столе лежал протокол, который надо было дописать. Он взял ручку, но не смог. Смотрел в окно на серое осеннее небо, думал о Ларисе, о брате, о том, что всё пошло не так.