Часть 1

      — Капитан, — звучит по другую сторону клетки, из внешнего мира, Каладин даже не оборачивается. Как же ему всё это надоело. — Капитан! — уже громче повторяет человек.       — Принц Ренарин, — холодно спрашивает Каладин. — Где ваша охрана?       — О, — смущается Ренарин. — Это неважно, но я хотел поговорить с вами, капитан.       — В середине ночи? — Каладин со вздохом садится и хмуро смотрит на очередного светлоглазого, который считает, что ему всё позволено, тон Каладина всё так же холоден.       — Да, сэр. Прошу прощения, — опускает голову Ренарин. — Дело не терпит отлагательств.       — Ну говори, — вздыхает Каладин и натягивает сапоги. — Раз уж разбудил.       — Я пришёл поблагодарить вас, сэр, — говорит Ренарин. — За то, что спасли жизнь мне и моему брату. Я не знаю как вы это сделали, но спасибо вам.       Каладин удивлённо смотрит на него. То есть, Ренарин пришёл к нему посреди ночи, чтобы поблагодарить? Почему это нельзя было сделать днём, вечером или, в крайнем случае, на следующий день с утра? И почему это дело не терпит отлагательств?       — Вы наш спаситель, сэр, — Ренарин всё ниже и ниже опускает голову. — А я сглупил. Я идиот, зачем только выскочил. Да от письмоводительницы там было бы больше толку, чем от меня!       Внутри Каладина разыгрывается настоящая буря. Одна его часть отчаянно вопит голосом Сил: “Ты что, не видишь, ему же плохо! Скажи что-нибудь! Поддержи!”, а голос другой с разгорающейся яростью орёт: “Отлично, а теперь скажи ему проваливать обратно в свой дворец с мягкими подушками и шёлковыми простынями!”. В конце концов компромиссный голос разума в его голове побеждает, успокаивая обоих спорщиков, и Каладин говорит:       — Принц Ренарин, прошу вас, идите домой. Я принимаю вашу благодарность, но вам небезопасно в одиночку ходить по лагерю поздней ночью, — Каладин на секунду замолкает, но горечь внутри выталкивает следующие слова практически против его воли. — Кроме того, меня больше нельзя называть капитаном. К сидящим в тюрьме военным преступникам обычно обращаются по-другому.       Каладин отворачивается, слыша как Ренарин застенчиво топчется на месте, не зная, что сказать. А в голове звучит всё тот же поганый вопрос. Почему же ночью… Ответ практически сформировывается в голове Каладина и приводит его в ужас, но Сил как всегда оказывается быстрее.       — Каладин! — кричит она, появляясь в камере неизвестно откуда. — Каладин, останови его!       Он не задаёт вопросов, теперь он понял в чему всё это шло.       — Принц Ренарин, — окликает его Каладин, стараясь не выдать волнение. — Постойте. Я понял, что забыл вам сказать… — что? Он отчаянно старается придумать, но в голове только звенящий вопль: “Нет! Пожалуйста, стоп!”       Ренарин поворачивается в дверях и поднимает на него глаза. Они пустые, как осколки стекла, отражающие свет, но лишенные внутреннего наполнения, и Каладин ужасается тому, что не заметил этого раньше.       “Соберись, — командует он себе. — Потом будешь бояться и слёзы лить. Ты у нас телохранитель и защитник тех, кто не может защищаться сам, вот, чёрт возьми, и защищай!”       — Принц Ренарин, — мягче зовёт Каладин. — Прошу вас, подойдите. Я хочу поговорить с вами.       Ренарин делает несколько деревянных шагов обратно к клетке и замирает с прямой спиной и напряжёнными плечами, как на параде.       — Сэр? — уточняет Ренарин. — Что-то случилось?       — Нет, я…— чёрт! Каладин не умеет общаться с людьми, беседовать с ними на отвлечённые темы, заставлять человека говорить с ним, лечить словами.       “Учись! — рычит внутренний голос сквозь зубы. — Сейчас у тебя нет права на ошибку!”       — Ренарин, — говорит он, едва заметно вздыхая перед тем как отбросить учтивый и вежливый тон. — Ты же знаешь, что ты член Четвертого моста, правда? — Ренарин быстро кивает, слегка расслабившись от фамильярного обращения Каладина. — И как главе Четвертого моста, мне нужно знать что происходит с вами. Потому что бывают сражения, происходящие внутри. И я не могу… Не могу защитить вас от этого, никто не может, но я… Очень хочу помочь, — Каладин смотрит на человека перед собой и внезапно с удивлением осознаёт, что в его речи не было ни капли лжи. Ренарин действительно стал одним из его людей, перестав быть “очередным светлоглазым”, а за своих людей он готов грызть глотку ущельному демону. — Ренарин, — шепчет он. — Что случилось?       С губ Ренарина срывается судорожный вздох. Он практически падает на какую-то скамью у камеры Каладина, потеряв опору в пространстве. Ренарин кажется так близко, но в то же время очень далеко одновременно. Каладин очень хочет его коснуться, дать ему почувствовать, что Ренарин не один. Сам он помнит, как его в детстве успокаивали чужие прикосновения, но сейчас он не может дать того же Ренарину. Долбаная клетка забирает у него эту возможность.       — Сил, — шепчет он. — Ты можешь открыть дверь? Клянусь честью, я не сбегу.       Она хмурится, а потом светящейся ленточкой ныряет в замок, а Каладин бросается к железным тюремным прутьям.       — Ренарин, — он закусывает губу. — Пожалуйста, скажи мне что случилось. Пожалуйста, поговори со мной.       — Я… я, — наконец открывает рот Ренарин. — Да ничего не случилось… Точнее, случилось, но по жизни, — он горько улыбается. — По жизни я трус и слабак. Больной, неспособный даже держать оружие… — из Ренарина рвётся горечь, топя его, погребая под собой. — Только и могу, что сидеть дома и не высовываться. Они даже не дают мне умереть с достоинством, чтобы больше никому не досаждать! — Ренарин зло всхлипывает.       Когда раздаётся щелчок, Каладин не сразу понимает, что замок открыт, а Сил теперь обеспокоенно кружится над Ренарином, гладя его по волосам. Каладин толкает дверь и выходит наружу, приближаясь к сидящему принцу.       — Ренарин, — мягко говорит Каладин, опускаясь перед ним на колени. — Ренарин, ты не прав. Никакой ты не трус и не слабак. Ты выскочил на арену раньше, чем я. Ты бросился защищать брата, даже не надев осколочный доспех, зная, что можешь вернуться калекой или не вернуться вообще. Ты очень-очень храбрый, Ренарин, — тот снова всхлипывает, а Каладин берёт его за руку, от чего Ренарин дергается. — Что случилось? Тебе больно? — тут же реагирует Каладин.       — Нет, — шепчет Ренарин. — Просто непривычно. В моей семье так обычно не делают.       Каладин округлившимися глазами смотрит на алетийского принца, который не привык к тактильному контакту, которого возможно никто никогда не обнимал. А потом он внезапно осознаёт ещё одну вещь, о которой обязан был подумать раньше, и аккуратно спрашивает:       — Тебя кто-нибудь осматривал после боя? — Ренарин поднимает на него свой пустой взгляд. О Буреотец! Неужели никто даже не соизволил осмотреть принца на предмет возможных ранений?! — Так, — спокойно говорит Каладин, хотя внутри всё кипит от гнева. — У тебя что-нибудь болит?       — А какая разница? — с вновь появившимся внезапным надломом отвечает вопросом на вопрос Ренарин, забирая свою руку из пальцев Каладина. — Неважно сколько у трупа будет сломанных костей… — и осекается, поняв, что сказал лишнее.       “Вот мы и подобрались к источнику боли, той самой рваной ране, — думает Каладин. — Тут уже не помогут бинты и обезболивающее, придется брать скальпель”.       — Ты собрался убить себя, да? — полу-вопрос, полу-утверждение повисает в темном воздухе.       Стоило догадаться ещё тогда, на арене, в тот момент, когда Ренарин подставился под клинок. Два брата, совсем разные, почти диаметрально противоположные друг другу. Если Адолин скорее пойдёт и убьёт того, кто причинил ему боль, собственно, как и сам Каладин, то Ренарин направит своё намерение внутрь, против себя.       — А вы мне сейчас начнёте лекции читать! — с внезапным гневом обрушивается на он Каладина. — Что, мол, Всемогущий не одобряет такого, и вообще я прекрасный и удивительный, а человеческая жизнь бесценна, живи ради меня и тому подобная чушь! Скажете нет?!       — Нет, — шепчет Каладин одними губами. — Я собирался, но… Не могу. Я не смогу врать, ни тебе, ни себе. Я… тоже собирался… — новое признание повисает в воздухе между ними, Ренарин вскидывает голову и смотрит на Каладина в шоке от услышанного. — Я знаю что такое отчаяние, — продолжает Каладин. — Я даже не представляю через что ты прошёл, но вот отчаяние и бессилие я успел познать лучше, чем самого себя. Тогда я уже был готов умереть, я стоял на краю платформы и смотрел вниз, когда меня спасли. Это то, что никогда не сможет понять большинство солдат. Радость небытия. Желание покончить со всем разом. Надежда на освобождение.       Ренарин судорожно вздыхает, его пальцы подрагивают, и Каладин снова сжимает их своими. Ренарин тут же расслабляется и выдыхает, хотя теперь подрагивают его губы от еле сдерживаемых слёз.       — Я… я, — начинает он, но слова спотыкаются о всхлипы. — Я обуза. Мои отец и брат, конечно никогда такого не скажу, но им будет проще без меня. А ещё на меня смотрят все эти лорды и леди и каждый знает, что я бесполезный груз, висящий на шее у всего рода Холинов. А потом я застываю на улице и тогда становлюсь ещё и отвратителен им. И… и… — слова льются из него потоком вместе со слезами, Каладин готов сделать что угодно, чтобы Ренарину больше не было так больно, но он не может, обезболивающие не работают, когда речь о душе.       — Ренарин, — Каладин ищет своими глазами его, а потом просит: — Посмотри на меня, — тот вскидывает голову. — Пожалуйста, послушай что я тебе скажу. Ты не обуза. Ты член отряда телохранителей, член Четвёртого моста. Ты пришёл к нам сам и ещё ни разу не подвёл. Ренарин, ты храбрый и смелый воин, гораздо храбрее меня. Меня убивает моя гордость, убивают мои падения. Для того, чтобы что-то делать мне нужно сначала выучить урок, только тогда я могу смириться. А ты сам стремишься к знаниям, к силе, стремишься защищать, — Каладин встаёт и обнимает его, так же, как много лет назад его самого обнимал его отец, защищая от боли и смерти. — Не надо, Ренарин, — шепчет Каладин. — Пожалуйста, не умирай.       Ренарин судорожно вздыхает и хватает Каладина за рукав, утыкаясь в его помятую синюю форму. Каладин лишь прижимает его к себе и осторожно гладит по плечу.       — Мне жаль, Ренарин, — тихо сочувствующе произносит Каладин. — Мне очень жаль, что тебе так тяжело. Сейчас тебе нужно вернуться домой и лечь спать. Обещаю, завтра станет немножко легче. Кто должен был охранять тебя?       — Почему ты не можешь пойти со мной? — вырывается у Ренарина, на что Каладин грустно улыбается.       — Я всё ещё заключённый, Ренарин, — с сочувственной улыбкой объясняет он. — Прости, но мне нельзя с тобой.       — Тогда я лучше останусь здесь и буду спать на этой самой лавке, — заявляет Ренарин и отстраняется, вытирая глаза. Его интонация, сначала похожая на шуточную, становится серьезнее. — Дома всё равно спать не получится.       — Ренарин… — начинает Каладин, но тот его перебивает.       Он прикрывает глаза и явно вкладывает всю свою смелость и настойчивость в дрожащее:       — Пожалуйста.       Каладин вздыхает. Он не может отказать, хотя знает, что если продолжит настаивать, Ренарин смирится и уйдёт, но отказать этому последнему акту смелости, этой дрожи в его голосе, этим болезненным чувствам, которые, возможно, вообще впервые кто-то видит… Каладин просто не может. Не в его правилах бросать человека в одиночестве без надежды на помощь на том самом краю обрыва, откуда его только что самостоятельно вытащил.       — Ладно, — вздыхает Каладин. — Но ты должен знать, что высокое алетийское общество не одобряет разговоров с клеветниками и преступниками.       — Ха, — выдыхает Ренарин, и это звучит почти весело. — Высокое алетийское общество много чего не одобряет. Какое счастье, что я к нему не принадлежу.       Какое-то время они сидят в тишине, пока Каладин не говорит:       — Ты наверное хочешь спать?       Ренарин растерянно и слегка насторожено кивает.       — Но я лучше посижу здесь, — тут же нервно уточняет он. — Чем пойду…       — Да, я понял, — перебивает его Каладин. — Ты можешь лечь сюда, если хочешь, — он делает быстрый жест в сторону своей постели за решёткой. — Если, конечно не боишься, что я запру тебя и сбегу.       На губах Ренарина появляется признательная улыбка, потом он слегка усмехается в ответ на шутку.       — Подожди, — поражённо восклицает он, только сейчас обратив внимание на то, что камера открыта. — А ты как вышел?       — Как зашёл, так и вышел, — почти ухмыляется Каладин. — Ногами.       — Ладно, — отвечает Ренарин, слабо улыбнувшись. — Ну а как же ты?       — Всё будет в порядке, Ренарин, — успокаивает его Каладин. — Ты еле держишься, тебе точно надо поспать. Кстати, раз уж мы решили, что умирать ты не хочешь, ты можешь мне сказать где болит? Я ничего не сделаю без твоего разрешения, честно.       — Тебе всё назвать? — спрашивает Ренарин, на что Каладин кивает. — Ну, у меня болит голова, нога, я неудачно наступил на неё, и запястье, но не очень сильно.       — Хорошо, — Каладин снова опускается на колени. — Я могу посмотреть на твою ногу?       После того, как осмотр заканчивается — растяжения мышц в лодыжке и запястье — Ренарин ложится в неудобную тюремную постель и мгновенно засыпает, а Каладин садится на полу у решётки и глядит на звёзды сквозь узкое окно. Перед ним возникает Сил.       — А как же твоё “больше никогда”? — насмешливо улыбается она.       — В бурю тебя, Сил, — ворчит Каладин. — Я не умею не спасать людей.       — Видишь, всё не так плохо, — говорит она, а потом добавляет: — Каладин, всё будет хорошо.       Каладин ей не отвечает, но сердце наполняется теплом, когда он откидывает голову на прутья решётки и закрывает глаза. Всё будет хорошо.