Глава седьмая: Что показывает зеркало?

Рождество в Хогвартсе было громким. Не в смысле шума — хотя шум тоже был, особенно в последние дни перед каникулами, когда студенты собирали вещи и коридоры наполнялись хлопаньем чемоданов и чьими-то громкими прощаниями. Громким оно было в другом смысле — в смысле присутствия. Замок украсили так, что каждый угол требовал внимания: живые ели в каждом зале, гирлянды, которые пели, если к ним прислушаться, снег на подоконниках, который не таял и пах хвоей. Лилит шла по коридору третьего этажа и смотрела на всё это — на гирлянды, на свечи, на ели, которые были настоящими и пахли так, как не пахнет ничто казённое. В приюте «Вулвич» на Рождество тоже ставили ёлку. Пластиковую, с одной гирляндой, которая мигала через раз. И каждый год где-то в конце декабря в холле появлялся запах — дешёвой хвойной отдушки из баллончика, которым миссис Грин опрыскивала пластиковые ветки. Лилит помнила этот запах точно — химический, слишком резкий, чуть тошнотворный. Она помнила, как каждый раз думала: наверное, настоящая ёлка пахнет иначе. Здесь пахло иначе. Она остановилась у окна и смотрела на двор внизу — на снег, который шёл крупными хлопьями и лежал уже по щиколотку. За окном было темно и тихо. Изнутри тянуло смолой и чем-то тёплым. Она запретила себе это анализировать. Просто стояла и дышала. Большинство студентов разъехались на каникулы. Гостиная Гриффиндора опустела почти полностью — остались только несколько человек, в том числе Гарри. Рон уехал домой к семье, Гермиона — к родителям. Лилит осталась потому что ехать было некуда. Она написала это в анкете коротко: остаюсь в школе на праздники. Без объяснений. Гарри остался по своей причине — возвращаться к Дурслям на Рождество было хуже, чем оставаться в пустом замке. Он не говорил этого прямо. Она поняла сама. Утром двадцать пятого декабря она проснулась от непривычного — у кровати стояла небольшая стопка свёртков. Лилит смотрела на них секунду, не двигаясь. Потом встала. Подошла. Взяла верхний — небольшой, в зелёной бумаге, с запиской без подписи: от Хогвартса. Внутри был шарф. Тёмно-синий, мягкий — не гриффиндорских цветов, просто сам по себе. Как будто кто-то подумал о том, что ей нравится, а не о том, какого она факультета. Она держала шарф в руках — и чувствовала странное, почти болезненное ощущение: как будто в груди, которая привыкла к пустоте, внезапно появилось что-то весомое. Она не знала, куда это деть. Не знала, что с этим делать. Просто стояла и держала мягкую шерсть в ладонях. Потом надела шарф. Пошла вниз. Гарри сидел у камина — в окружении свёртков, с видом человека, которого немного оглушило. Перед ним лежал новый свитер — тёмно-красный, с золотой буквой «Г» на груди. — От миссис Уизли, — объяснил он, увидев её взгляд. — Она вязала каждому из них. Мне тоже. — Он помолчал, теребя край свитера пальцами. — Это первый свитер, который мне кто-то связал специально. Лилит посмотрела на свитер. Потом на него. — Надень, — сказала она. — Что? — Надень его. Это было сделано специально для тебя. Это важно. Гарри посмотрел на неё секунду. Потом надел свитер прямо поверх рубашки — немного неловко, потому что он был чуть великоват, и рукава пришлось подвернуть. — Подходит? — спросил он. — Да, — сказала Лилит. И добавила, немного помедлив: — Тебе идёт красный. Это было, наверное, первый раз, когда она сказала кому-то что-то подобное — просто так, без практической цели. Гарри это заметил — по тому, как чуть изменилось его выражение. Не стал комментировать. Просто кивнул. Они сели завтракать вдвоём — в почти пустом Большом зале, где их обслуживали призраки и эхо. Разговаривали о разном — о том, что оба читали, о квиддиче, о том, как странно звучит замок, когда в нём мало людей. Лилит ела горячую овсянку и думала, что это, наверное, и есть Рождество в том смысле, который она никогда раньше не понимала. Не ёлка и не подарки. Просто — кто-то рядом, кому не нужно ничего объяснять. После обеда Гарри исчез. Лилит не спросила куда. Она сама пошла в библиотеку — там в праздники было совсем пусто, и можно было работать без помех. Она искала конкретное. После находки прошлой недели — строчки мелким шрифтом о связи с линией Принс — она начала систематически просматривать всё, что касалось Блэквудов. Не торопясь, не делая выводов раньше времени. Просто собирала. Сегодня она нашла кое-что в другом разделе — в архиве некрологов и официальных уведомлений, который хранился в отдельной папке под стеклом. Почти никто сюда не заходил — слишком скучно, слишком мелкий шрифт. Она открыла нужный год. Перелистала. Нашла. Розалинда Элейн Блэквуд, 22 года, скончалась 14 ноября 1981 года при невыясненных обстоятельствах. Место захоронения неизвестно. Родственники не установлены. Пальцы у неё замерли на странице. Она перечитала. Медленно. Три раза — не потому что не поняла с первого, а потому что что-то внутри хотело убедиться, что буквы стоят именно так, а не иначе. Четырнадцатое ноября 1981 года. Ей тогда было три года и два месяца. Мать умерла в ноябре, через две недели после того, как Лорд Волдемор был побеждён. Через две недели после той ночи, которую весь магический мир отмечал как победу. При невыясненных обстоятельствах. Родственники не установлены. Не нет родственников. Не установлены. Это разные вещи. Кто-то не захотел быть установленным. Или кто-то позаботился о том, чтобы их не установили. Лилит сидела над раскрытой папкой. Дышала — ровно, намеренно, потому что дыхание само по себе норовило сделаться каким-то другим. Она не позволила. Закрыла папку. Поставила на место. Вышла из библиотеки в тёмный коридор. Снейп появился неожиданно. Не из-за угла — просто она подняла голову и он уже шёл навстречу по коридору. В руках у него была стопка книг — тёмные корешки без надписей на обложках, такие, какие не ставят на школьные полки. Архивные. Или личные. Она не могла определить точно. Они столкнулись буквально — она выходила из библиотеки, он шёл мимо. Расстояние между ними было меньше метра. Лилит остановилась. Снейп тоже остановился. Секунда — та особая секунда, которая иногда случается в пустом коридоре, когда нет других студентов и нет повода для официального разговора. Просто двое — и молчание между ними. От него пахло пергаментом и чем-то травяным — сухим, чуть горьким, как пахнет от человека, который долго работал с книгами и зельями. Лилит подумала, почти помимо воли: он тоже что-то искал. Эти книги — слишком тёмные для праздничного вечера. Его взгляд прошёлся по ней — быстро, привычно. Потом задержался на долю секунды дольше, чем нужно. На шарфе, который она держала в руках — тёмно-синем, подаренном утром. Или не на шарфе. — Мисс Блэквуд, — произнёс он. Нейтрально. Как говорят фамилию, которую уже произносили сто раз — и в которой тем не менее что-то слышат каждый раз. — Профессор, — сказала она. Ещё секунда. Он мог пройти мимо. Разговор не требовал продолжения. Но он не прошёл — стоял ещё мгновение, и в его лице было то, что она уже научилась замечать: выражение человека, который что-то решил не говорить — не потому что не знает, а потому что уже решил. — Библиотека закрывается в шесть, — произнёс он наконец. — Я знаю, — сказала Лилит. — Я уже выходила. — Я вижу. Молчание. Он пошёл дальше. Лилит смотрела ему вслед — на тёмные корешки книг под его рукой, на то, как он идёт — прямо, без лишних движений, как человек, привыкший занимать ровно столько пространства, сколько нужно. Она только что читала о дате смерти матери. Он нёс книги, которые выглядели как архивные. Может быть, это совпадение. Может быть, нет. Она убрала это наблюдение туда, где хранила всё остальное. Но на этот раз оно легло не тихо — оно легло с лёгким резонансом, как ложится последний кусочек паззла рядом с тем местом, куда он должен встать. Ещё не встал. Но рядом. Зеркало она нашла случайно — поздно вечером, когда не спалось. Лилит бродила по коридорам не потому что искала что-то конкретное, а потому что иногда нужно двигаться, чтобы мысли тоже двигались, а не стояли на месте. Свернула за угол на третьем этаже — и увидела свет. Не яркий. Мягкий, золотистый — похожий на свет, который бывает за стеклом, когда внутри что-то горит. Она подошла. Зеркало стояло у стены — огромное, в раме из потемневшего золота, с надписью по верхнему краю. Лилит прочитала буквы, потом перевернула их: I show not your face but your heart’s desire. Она стояла перед ним и смотрела. В зеркале было её отражение — она сама, в тёмном коридоре. Потом отражение начало меняться. Медленно. Как меняется изображение в воде, когда круги от брошенного камня расходятся и оседают. Сначала появилась женщина. Тёмные волосы — такие же, как у Лилит, только длиннее. Лицо — немного размытое, как бывают размытыми воспоминания о трёх годах. Но запах хвои она почти почувствовала — или ей показалось. Розалинда Блэквуд. Лилит стояла и смотрела на мать. Потом — рядом с ней — зеркало начало меняться снова. Медленнее, чем в первый раз. Как будто оно перебирало варианты — примеряло черты, отступало, пробовало снова. Словно мучилось, пытаясь подобрать правильный образ, переходя от одной почти-формы к другой, пока не остановилось на тени — почти неуловимой, на границе видимого. Тёмные волосы. Бледное лицо. Что-то в линии плеч, в том, как человек держал голову — прямо, без лишних движений. Даже зеркало, кажется, не знало точно. Лилит смотрела на эту тень долго. Потом отвела взгляд. Не потому что испугалась. Потому что не была готова — страх и неготовность были разными вещами, и она это знала. Страх говорит никогда. Неготовность говорит не сейчас. Она стояла с закрытыми глазами — секунду, две — и чувствовала, как в районе рёбер что-то давит. Не больно. Просто давит, как давит то, что долго держишь. Потом открыла глаза. Повернулась. Гарри стоял в дверях коридора. Они смотрели друг на друга секунду. — Ты тоже, — сказал он. — Да, — сказала Лилит. Он подошёл и встал рядом. Посмотрел в зеркало. Лилит не смотрела — смотрела на него. Видела, как его лицо меняется — мягко, почти незаметно. Пальцы у него нервно сжимали край свитера — тот самый, красный, с буквой «Г». — Что ты видишь? — спросила она тихо. Он молчал секунду. Смотрел не на неё — в глубину стекла. — Родителей. — Пауза. — Маму и папу. Живых. Лилит смотрела на него. — Они красивые? — спросила она — и сама не ожидала этого вопроса. Гарри чуть повернул голову. — Мама… да. — Он замолчал, словно подбирая слова. — У неё зелёные глаза. Как мои. — Ещё пауза. — Папа — не знаю. Он немного как я, только… взрослее. Молчание. — Странно говорить о них в настоящем времени, — сказал он тихо. — Когда видишь их здесь. — Да, — сказала Лилит. — Я понимаю. — Ты видела кого-то? — Мать, — сказала она. — И ещё кое-что. Зеркало… не было уверено. Оно перебирало. Как будто не знало, что показывать. Гарри посмотрел на неё. — Кого? — Не знаю точно, — сказала она. Это была правда — и ложь одновременно. Она знала, что думала. Просто произносить это вслух было не то же самое, что думать. — Я не знаю, кто мой отец, — сказала она. Первый раз вслух. Кому-то. — В документах прочерк. Мать умерла, когда мне было три. — Пауза. — Сегодня в библиотеке я нашла дату. Четырнадцатое ноября 1981 года. Гарри смотрел на неё — медленно. — Через две недели после… — Да, — сказала Лилит. — Через две недели. Они стояли в темноте у зеркала — двое детей, у которых вместо родителей были даты и прочерки — и молчали. Это молчание было не пустым. Оно было полным — полным того, что не умещается в слова. — Твои родители, — сказала она наконец. — Расскажи, что знаешь. Гарри посмотрел на неё — немного удивлённо. Потом кивнул. — Джеймс и Лили Поттер. — Он говорил медленно, как говорят вещи, которые редко произносят вслух. — Погибли в октябре 1981. Папа был аврором. Мама… Хагрид говорил, что она была очень умной. МакГонагалл однажды сказала — одна из лучших в своём поколении. — Пауза. — Это всё, что я знаю наверняка. Остальное — слухи или ничего. — Октябрь 1981, — сказала Лилит тихо. — Да. Они стояли. — Я помогу, — сказал Гарри. Просто. — Если захочешь. Искать. — Почему? — Потому что ты бы помогла мне. — Он посмотрел на неё прямо. — Ты уже помогаешь — просто не называешь это так. Лилит думала об этом секунду. — Хорошо, — сказала она. Одно слово. Но оно весило. Гарри кивнул. Потом посмотрел на зеркало. — Думаю, нам не стоит сюда приходить слишком часто. — Почему? — Потому что оно показывает то, чего нет. — Пауза. — Если смотреть слишком долго — начинаешь думать, что это реальнее, чем то, что есть. Лилит посмотрела на тёмное стекло — на своё отражение, одно, без матери и без тени рядом. — Да, — сказала она. Они ушли вместе — по тёмному коридору, в сторону Гриффиндорской башни. У портрета она остановилась. — Гарри. — Да? — То, что ты сказал про надежду. — Она смотрела перед собой. — Я не умею надеяться. Я умею искать. — Это тоже подходит, — сказал он. — Как? — Потому что ты ищешь. — Он чуть повернулся к ней. — Значит, веришь, что найдёшь. Лилит думала об этом. — Может быть, — сказала она. Это было больше, чем она обычно говорила в таких случаях. Полная Дама проворчала что-то насчёт неурочного часа, когда они произнесли пароль, — сонно, с видом человека, которого разбудили в самый неподходящий момент — и портрет открылся. Они вошли в тёплую, тёмную гостиную. Огонь в камине ещё тлел — красными углями, без пламени. — Спокойной ночи, — сказал Гарри. — Спокойной ночи. Она слышала, как он поднимается по лестнице. Потом тишина. Лилит сидела у камина одна. Шарф лежал на коленях. Угли медленно остывали. Она думала о тени в зеркале — о том, как зеркало перебирало черты, как будто не знало ответа. О Снейпе в коридоре с тёмными книгами под рукой. О дате — 14 ноября 1981. О том, что все эти вещи лежат в ней одновременно — рядом, почти касаясь друг друга. И она ещё не знает, что получится, когда они наконец соприкоснутся. Но соприкоснутся. Это она знала точно. Угли догорели. Лилит встала, накинула шарф на плечи и пошла спать — унося с собой тень из зеркала, дату из некролога, и один нейтральный взгляд в пустом коридоре, который значил ровно столько, сколько она пока не решалась назвать.​​​​​​​​​​​​​​​​