пыль веков

Это пространство не было похоже ни на что известное человеческому глазу. Отдалённое, уединённое, находящееся где-то на стыке измерений, оно вобрало в себя фантазии и сны обитателей Изнанки и Солнечной стороны, вплело в саму ткань этого уровня мириады фантастических осколков Спящего. Звёзды здесь напоминали хлопья пены, и небо плавно покачивалось, как медленный перекат морской волны — это было переливание формирующихся пузырьков, сплетение амальгамы, сотканной из мечт и надежд. Скорбь и боль смешивались с необычайной радостью и тихим счастьем, создавая неповторимый пейзаж. "Смотреть с тобой в бездну — моё любимое занятие, amore. Успокаивает." Иногда под её ногами вспыхивали огоньки, и они казались ярче и теплее, чем замершая синева наверху. Земля балансировала на грани между чернотой и синевой, словно боролась и цеплялась за своё существование, а прохладные бледные пальцы, поглаживающие зыбкую поверхность, помогали ей задержаться на этом Плане Бытия. Им обоим. Здесь было очень легко потерять себя: стоило только допустить лишнюю мысль, позволить разуму отвлечься — и шанс раствориться в круговороте чужих эмоций возрастал в геометрической прогрессии. Здесь до конца нельзя было быть уверенным, что хоть у кого-то была возможность вернуться к Корням Древа. Наверное, поэтому им нравилось приходить сюда. Белая Женщина находила здесь тихую гавань, пристанище, где ей не приходилось думать о судьбе мира, о том, как каждое их действие влияло на перевес Весов. О том, что она должна была что-то сделать для того чтобы остановить неизбежное, только сил у неё одной не хватит, а помощи искать было… не у кого. Теперь не у кого. Она осталась совсем одна, и ошибки прошлого залегли у неё глубокой морщинкой меж бровей и тонкими линиями у уголков рта, отражаясь печальным, блёклым блеском в глазах, так похожим на то, что разворачивалось впереди — подобно свету умирающей звезды. Красный гигант вот-вот должен был распасться на части, оставляя за собой лишь оболочку. Бледную тень себя. — Как сентиментально. Чёрного Мужчину всегда было трудно читать. На нём редко можно было заметить отпечаток трагедии и тяжести, упавшей ему на плечи, горечи и напряжённости — он выражал собой насмешку, зрелую и чёткую, опасное, непредсказуемое веселье и в то же время острое лезвие разума, разящего насмерть. Вокруг него менялся воздух: наполнялся сладостным коричным ароматом — за ним шлейфом тянулся тонкий след нефтяных миазм; тёмные брюки подчёркивали его высокий рост, а уверенная и непринуждённая поза, пусть он и опирался на трость, демонстрировала готовность метнуться в бой при малейшей необходимости; армейская куртка с нашивкой ВМС небрежно накинутая на плечи, усиливала накатывающее ощущение опасности. Где Чёрный — там и Генерал. — Ничуть. — Что ты здесь делаешь? — То же, что и ты. Она повернула к нему голову. Казалось, совсем недавно Чёрный дивился горящему в её взгляде пламени преданности, а сейчас… он лишь печально отметил насколько безжизненными выглядели её глаза. В них не было и капли эмоций: там не плескалось ни какого-то личного переживания, в них не вспыхивало никакой реакции на разворачивающиеся перед ней события. В а к у у м. С м е р т ь. Он хмурит брови и медленно опускается рядом с ней. Чувство знакомое, отдаёт теплотой внутри и в то же время неистово саднит засевшим осколком где-то под рёбрами. — Всегда считал тебя романтичной натурой. Мы слишком разные, дорогая, мы преследуем разные цели. — Разве? Женщина улыбается ему, но эта улыбка не доходит до её глаз. Холодная, как далёкая луна. Безжизненная, как развернувшаяся бездна под их ногами. Она вытягивает руку вперёд, очерчивая очередную затухающую звезду. — Ты, Генерал, Пустой — часть меня. Мы — единое целое, механизм, который запускает процесс… — Только мы не знаем какой. Тебя совсем это не беспокоит? — Нет. А ты чего-то страшишься, брат мой? Он устало вздохнул, сжимая пальцами переносицу. С ней невозможно было разговаривать. Он пытался так много раз… и каждый раз казалось, что его слова падали в бездонный колодец, изредка натыкались на выступающие камни, рикошетом отскакивая, уносясь дальше — вниз, во всепоглощающую пустоту. — Очень лицемерно с твоей стороны, сестрёнка. А я думал что мы говорим друг другу только правду. Мужчина отвёл взгляд, всматриваясь в плывущую линию горизонта, и тихо продолжил: — Да. Я боюсь того, что мы придерживаемся ложного курса. На наших руках так много крови, но ничего не меняется. Посмотри вокруг. Ты и я. Мы здесь. А что там? За вуалью? Ей вдруг захотелось расхохотаться. Злым, клокочущим смехом. — Нам этого не увидеть. Пока нет. Мы должны верить… — Во что? В предназначение? В Творца, который перестал отвечать даже на твои молитвы? — В то, что мы делаем всё правильно. В то, что каждый шаг приближает нас к Нему, приближает нас к месту, где мы сможем… — Обрести прощение? Бледная Женщина ставит локти на бёдра и прячет лицо в ладонях, скрывая отразившуюся в глазах боль. Чёртов Чума. Лезет ей в душу, отравляя и разум, и тело, заставляя её вспоминать, рефлексировать, биться в лихорадке, надеясь на то, что скоро к ней придёт забвение — этот эффект имел только он. Она дрожит. — Ты не можешь остановиться, потому что всё содеянное, всё перенесённое, должно иметь какой-то смысл. И если все старания, всё жертвы, были напрасны, если утопии из твоей головы не существует — это сожрёт тебя. Сожрёт без остатка. Клеть поглотит тебя, переварит и ты станешь Кошмаром. Окончательно потеряешь ту ниточку, которая связывает тебя с Ним. Ощутив злость, холодную и целенаправленную, она дотронулась до его запястья и крепко сжала, рыкнув: — Не смей. — Мы оба знаем, зачем ты на самом деле приходишь сюда. Он намеренно выдержал паузу, выдыхая ядовитый дым, чтобы подчеркнуть вес своих слов. — Ты бежишь. — Это не так. — Просто признай это. Ты бежишь и не можешь остановиться. Всё ищешь какой-то выход, но его просто не существует. Пора это принять. — Ты принял? — Я в процессе. Фэйри касается её предплечья, оставляя на нём мазутный след — на его безымянном пальце переливается золотая нить. Клятва. — Ты всё-таки это сделал. — По-другому никак. — А он? — Да. Он знает. — … — Nil igitur mors est ad nos. Она не имеет к нам никакого отношения. — Настолько? — Задаёшь неверные вопросы. В его улыбке она увидела нечто особенное, личное и дерзко интимное, контрастирующее с обволакивающим её бархатным тоном: — Пора остановиться, дорогая. Ты загоняешь себя в тупик. Пустой, судя по всему, готов стать ради тебя вегетарианцем. Подумай над этим. — Я не могу. И вам не позволю.