Утро

Утро в Конохе всегда наступало раньше, чем того требовал здравый смысл. Сегодня деревня казалась теснее обычного. Среди местных то и дело мелькали чужие повязки, незнакомые голоса царапали слух. Он помнил, как вышел из квартиры и, зачерпнув воды из фонтанчика, хлебнул её так, будто она могла дать мудрость, молодость, свободу или наложницу. Над деревней медленно плыли облака. Начиналась их миссия. Коноха знала об этом. И потому вела себя немного странно: слишком внимательно прислушивалась к шагам, дольше обычного всматривалась в небо и охотно наполняла улицы шумом, словно боялась оставить хоть одно место незанятым. Он предпочитал держаться на периферии — там, где легче наблюдать, чем становиться частью происходящего. Сакура же была чем-то вроде центра притяжения. Люди сами собирались вокруг неё, подчиняясь слабой, но неумолимой гравитации. Гаражисты, носильщики, рассыльные, туристы с обгоревшими плечами, бездельники у лапшичной — вся эта разношёрстная публика постепенно оказывалась на расстоянии вытянутой руки от неё. При всей своей почти детской внешности Сакура излучала странное, трудноуловимое очарование. Это свечение действовало на окружающих безотказно. Со стороны это могло бы показаться лестным. Если бы не вызывало ревность. Он давно заметил за собой эту смешную способность, будто память, вместо того чтобы тускнеть, начинала ревновать вместе с ним. Рин тоже притягивала людей. Она была на несколько месяцев моложе него. Её родители, Нохара, были щепетильны в отношении приличий. Мозги у них были настроены в тон подросткам той среды. Она мечтала быть сестрой милосердия в какой-нибудь голодающей деревне, он — знаменитым шиноби. То, что случилось между ними, было не громким, не красивым — скорее неловким, почти болезненным. Слишком быстрым для осознания и слишком глубоким, чтобы от него можно было отмахнуться. На мягкой траве, в нескольких шагах от старших, они валялись всё утро в оцепенелом исступлении любовной муки и пользовались всяким изъяном пространства, чтобы прикоснуться друг к другу: её рука, сквозь траву, подползала к нему, двигалась ближе, переставляя узкие пальцы; затем её перламутровое колено отправлялось в то же неосторожное путешествие. В этих коротких, украденных касаниях было больше, чем они могли вынести. А между тем они даже не могли найти места, где бы совокупиться, как без труда находят дети трущоб. Эти несовершённые соприкосновения доводили их неопытные тела до такой степени раздражения, что даже прохлада леса не могла их успокоить. Иногда, перелистывая эти жалкие воспоминания, он спрашивал себя, не тогда ли появилась трещина, которая потом прошла через всю его жизнь. Он не находил ответа. Но всякий раз ловил себя на одной и той же мысли: Сакура чем-то похожа на Рин. Тем необъяснимым ощущением жизни, которое заставляло окружающих невольно тянуться ближе. Наверное, именно поэтому со временем он стал предпочитать всем возможным привалам онсены — чистые, ладные, укромные прибежища. Отдельные домики или несколько комнат под одной длинной крышей, одинаково пригодные для сна, пререканий, примирений и беззаконной любви. Они были устроены проще человеческой памяти. Там не требовалось вспоминать. Достаточно было выбрать место и остаться на ночь. Сакура выбирала в путеводителе онсен, обещавший множество чудес — преувеличенных под светом электрического фонарика, которым она ездила по странице.   Он стоял рядом. Плечи чуть сутулились, ткань на спине натягивалась, обозначая сухую силу его тела. Лицо в профиль казалось почти безразличным — тень под волосами, глаза, которые смотрели куда-то дальше дороги. Сакура дёрнула плечом. — Значит, мы остановимся здесь. На её бледном плече розово-лиловое вздутие — работа комара или другого насекомого, которого он сжал между подушечками пальцев, выдавил внутренности и какое-то время растирал, пока не растёр до яркого пятна её пряной крови. — Доверяешь бумаге? — Нет. Просто устала выбирать. Он тихо хмыкнул. — Это уже больше похоже на правду. Она ещё раз посмотрела на страницу, словно надеялась, что путеводитель передумает. — Говорят, вода там снимает усталость. — Вода умеет многое, — сказал он. — Но обычно ненадолго. — А что надолго? Он не ответил сразу. Только поднял взгляд на дорогу, уходившую между деревьями. — Новая усталость. Сакура улыбнулась. — Иногда мне кажется, вы специально портите хорошие мысли. — Просто стараюсь не доверять красивым обещаниям. Она закрыла путеводитель и несколько раз легко хлопнула им по ладони. — Тогда остаётся проверить. Они свернули с дороги на лесную тропу. Лес быстро проглотил остатки человеческого шума. Стало слышно, как под ногами ломаются сухие ветви, как ветер перебирает зелёные верхушки. Сакура шла первой. Ей было восемнадцать. Её шаги, хоть и уверенные, всё ещё сохраняли едва заметную неловкость, словно тело только начинало привыкать к изменениям.  Её розовые волосы — неестественные, почти театральные — выглядели странно уместными среди тёмных стволов и сырого мха. Будто лес, уставший от собственных оттенков зелёного, решил сохранить в себе единственное пятно весны. В её походке сквозила свобода, свойственная тем, кто ещё не успел связать себя тяжестью обязательств. Движение бёдер, упругое напряжение икр, спокойный ритм дыхания. Он поймал себя на том, что наблюдает. Ещё недавно в её движениях угадывалась девчонка, слишком шумная, слишком поспешная, слишком уверенная в собственной правоте. Теперь эта поспешность почти исчезла. На её месте возникала какая-то новая плавность, ещё неосознанная ею. Эти перемены были пугающе естественны. Она вдруг остановилась и, не оборачиваясь, спросила: — Вы снова о чём-то думаете? — Это заметно? — Когда молчите — нет. Она всё-таки оглянулась через плечо. — А когда слишком долго смотрите вперёд — да. Он отвёл взгляд к тропе. — Значит, планирую миссию. — Нет, — сказала она с неожиданной мягкостью. — Просто всё время пытаешься увидеть дорогу дальше, чем она есть. Днём эта дорога казалась быстрой. Быстрые деревья, ленивые изгибы ветвей, провинциальная, почти трогательная обнажённость. Они остановились поздно. Онсен находился чуть в стороне. Не прятался, но и не стремился быть замеченным. Дверь тихо отъехала в сторону. Навстречу им вылился тёплый воздух. Всё было тоньше, потому что отель был заряжен полярностью. Вообще, ничего никогда не бывает однозначно. Сакура села на пол, потом сразу же легла — на живот, раскинув руки, как будто проверяя пространство. — Я больше не могу, — сказала она в мат. Голос глухо отозвался в ткани. Он снял жилет, аккуратно сложил, положил на пол у стены. — Ты говорила это утром. — Утром я могла идти, — пробормотала она. — Сейчас — нет. Она повернула голову, щёка прижалась к полу, розовые волосы расползлись по татами. Он вдруг поймал себя на том, что наблюдает её дыхание. Слишком быстрое для покоя. Он сел напротив балансируя на согнутом колене. Пол был холодный, а между ними был стол. Ненужный. — Встань, — сказал он. — Нет. — Сакура. Она не ответила. 
Только вытянула ногу, лениво, почти демонстративно, задевая носком воздух и в этот момент он заметил, как лёгкая дрожь проходит по её бедру. Её носок коснулся его колена. И задержался там. Он слегка наклонился вперёд. Пальцы сцепились вокруг её щиколотки — коротко, почти деловито. Тёплая кожа под ладонью, немного влажная от жары, ощущалась особенно пряной. — Ты переутомилась. Она вздрогнула. Секундная пауза. — Я сама знаю, — сказала она тише. Он не убрал руку. Под ладонью — тёплая кожа. Живая. Он отпустил. Слишком поздно. Сакура уже смотрела на него. Не прямо — снизу вверх, из неудобного положения, с этой странной смесью усталости и настороженности, которая иногда появлялась у неё. Он не был готов к припадкам её безалаберной хандры, или того нытья, когда, вся расслабленная, с мутными глазами, она предавалась бессмысленному кривлянию, видя в этом какое-то самоутверждение в мальчишеском духе. — Ты странный сегодня, — сказала она. Он пожал плечами. — Миссия. — Не миссия. Она перевернулась на спину, резко, как будто отбрасывая что-то. Теперь татами был у неё за спиной, а он — над ней, в пределах взгляда. Эта комната была слишком маленькой. — Ты так смотришь, — добавила она, щурясь. — Как? Она не ответила сразу. Потом отвела взгляд. — Как будто меня нет. Тишина. Он выпрямился. — Отдыхай, — сказал он. И встал. Но не вышел. Просто отошёл к окну, отодвинул панель. Ночь была густой, почти материальной. В саду белели какие-то цветы — размыто, без формы. Хрупкие растения, обвившись вокруг тонких бамбуковых опор. Он чувствовал её за спиной. Не движение. Её запах. — Какаши, — сказала она вдруг. Он не обернулся. — Что? Пауза. Слишком длинная для простого вопроса. — Ничего. Сакура уже сидела, подтянув колени к груди. Подбородок на них, руки обвиты вокруг ног. По детски. Неправильно. Он понял, что не может оставаться здесь. И не может уйти сразу. Это было новое. Раньше всё было проще: дистанция, наблюдение, тренировки. Теперь — нет. Он шагнул к двери. — Завтра выходим рано. — Угу. Он открыл дверь. — Какаши. Он не обернулся. Она смотрела прямо на него. — Ты же не… — начала она и замолчала. — Забудь. Он вышел. Дверь закрылась почти бесшумно. В коридоре было прохладнее. И легче дышалось. Он впервые за долгое время не смог найти себе оправдание. Он хотел защитить её от мира, который, как известно, не различает оттенков намерений, от всех ужасов, которые случаются с маленькими девочками в угольных складах и глухих переулках. Сакура же, когда хотела, могла быть невыносимой. Коридор тянулся с упрямой простотой. Пол мягко отзывался на шаг, словно принимал его вес неохотно, но без протеста. Деревянные перегородки едва дышали. Дверь оказалась там, где и должна была быть. Он открыл её бесшумно. Некоторое время стоял, не двигаясь. Не усталость. Скорее — попытка догнать мысль, которая, казалось, ушла вперёд и теперь пряталась где-то в складках происходящего. Душевая встретила его тихим холодом кафеля. Душевые в онсенах снабжены разнообразием прядущих струй, с общей склонностью: они могли обдать либо зверским кипятком, либо оглушительным холодом — в зависимости от того, какой кран повернули в соседнем помещении. Какаши закрыл глаза. Маска. Он снял её не сразу, будто это было не движение, а согласие. Ткань мягко скользнула, освобождая лицо, к которому воздух здесь оказался не равнодушен. Он повернул вентиль. Вода стекала по плечам — широким, но не демонстративным, скорее выносливым, чем внушительным. Не было позы. Только память. Вода собиралась в неглубоких впадинах ключиц, задерживалась на мгновение, прежде чем продолжить путь — ниже, по груди, по животу, по той сдержанной линии, в которой не было случайности. Его руки без ткани и привычной дистанции. Пальцы медленно прошлись по запястью. Волосы, потемневшие от влаги, потеряли свою обычную небрежную лёгкость и легли тяжелее. Он провёл рукой по волосам, отводя их назад. Движение было медленным. Его мысли текли, как вода: отдельные фразы, отдельные движения. Руки, сжимающие его член, запах после дождя, смешанный с запахом её волос. Он двинул рукой, оживляя жалкие воспоминания. Ловил эти обрывки. Но теперь эти воспоминания не имели цели, были просто плотью и временем. Его дыхание совпадало с ритмом, и кажется, если бы он замедлил его, прошлое успело бы догнать настоящее. Он чувствовал, как плечи отзываются мелкой дрожью. Стены глотали шум. Снизу доносилось что-то едва распознаваемое: шаги, разговоры, может быть смех, который погасал и снова вспыхивал. Какаши вновь услышал её — живую, неизнасилованную — с грохотом сбегавшую вниз.