Часть 1

      Валарр хорошо помнит это кисловатое предательское чувство, когда все смеются, а она не понимает почему. Они начинают посмеиваться, когда ей три и она хватается за кинжал на его поясе– хватка не по-ребячески крепкая. Посмеиваются, когда ей двенадцать и она робко нагоняет его коня и вынуждает нагнуться, чтобы протянуть тихое и шипящее от несправедливости «пожа-а-луйста». Матарис младше на два года, но уже обращается с соколом и выезжает с отцом на охоту в качестве загонщика. Ей четырнадцать, и она начинает дичиться, потому что слышит, как перешептываются септы. Их голос тих, но они не прячутся, точно бы ожидая, что она станет подслушивать. Ожидая, что сплетни образумят принцессу. Охладят эту беззаветную и ужасающую влюбленность.        Валарр помнит шероховатость его мантии– черной с багрянцем, как раскаленные угли, и расшитой серебряной нитью. Как драгоценно она переливалась в жарком полуденном свете, как теплела и шуршала, точно крылья огнедышащего зверя, восстающего вместе с зарей. И как сама она, глубоко завороженная этим звуком, водила пальцем по замысловатым узорам, и как удивлялась, что сам отец никогда не уделял этому внимания.       Он тёмный и тяжёлый в дублете Десницы– его близость внушает благоговейное и пугливое чувство. Он странный и ускользающий в свете луны, когда она тайком пробирается в его покои. Во сне он сворачивается вокруг матери (совсем как змей), и Валарр думает, что есть в этом объятии нечто зловещее, хотя и не вполне понимает что. Это не он, не её отец, думает она всякий раз и всякий раз поспешно отбрасывает тревожную мысль, шагая навстречу.        Ей нравится, что он не знает о том, насколько впечатляющ. Или знает, но не придает этому значения. Во всяком случае, не так, как это делает она. В Королевской гвардии есть множество и сильных, и искусных воинов, и высокородные сынки ослепляют иной раз этой лихой юношеской красотой, но никто из них не двигается, не несет себя так, как отец. Никто из них не ужасает ее больше, чем отец. Иной раз, блуждая среди ночи по коридорам, она с замиранием сердца ожидает услышать знакомый шаг и шорох кожистых крыльев. Она наблюдает за своим отражением такими же точно глазами– отцовскими глазами– и это придает её чертам некоторую суровую томность. Она наблюдает, то вдруг сощурившись, то снова смягчившись. Она играет ресницами и тепло улыбается, и он, скрывшись в зеркале, играет с нею в ответ.        С приходом жаркого сезона они часто и подолгу восседают на балконе, наблюдая за тем, как корабли плывут по Черноводному заливу. Плавятся как свечи на ослепительно-неподвижной воде. Пахнет пылью, зноем и фруктами. Знамена колышутся на раскаленном воздухе, и Валарр чувствует, как солоноватая влага собирается под губой. Отец заговаривает с ней о предстоящем празднике, а она даже не слышит слов, а только усыпляющие вибрации его голоса.       Я люблю, люблю, люблю тебя…       Он замечает её рассеянную, влажную улыбку и замолкает. Его аметистовый глаз мигает на солнце, и Валарр снова слышит шелест крыльев. Или, может, от жары так гудит в ушах? Ступай, говорит он. Ступай. Слово как выдох, замирает где-то между его и её губами, как зарождающаяся тайна. Он будит её прикосновением между лопаток– пальцы находят ложбинку между позвонков и едва надавливают. Валарр поднимается с места и чувствует мутноту– сердце бьется так сильно, что она боится задохнуться. Он запрокидывает голову и пленённо смотрит снизу вверх.        Я люблю, люблю, люблю... подари папе поцелуй.        Он играет в слабость для неё и ни для кого больше. Он податлив и нескрываемо безоружен, когда она наклоняется, роняя волосы ему на лицо, и целует в уголок губ. Нет, не целует– скользит. Скользкий и боязливый отпечаток, только и всего. Сквозь терпкую истому она чувствует, как он улыбается. Он мог бы взять её рот силой, если бы только захотел, но намеренно остается неподвижен.        Валарр отдаляется так же быстро, как и приблизилась. Балкон дышит ей в спину жарким воздухом… знамена на ветру, ослепительное море. Море стыдливого удовольствия разливается где-то в низу живота. Она пока не умеет с ним справляться, не знает, что вообще можно. Оно одновременно саднит и приносит зудящий восторг. Никто не знает, что она носит его там, под тяжелыми шелками, под юбками и льняными рубахами, а оно между тем тихо расцветает и затухает само собой. Оно, это чудное волнообразное чувство.        Она ничего не знает о других мужчинах. Никогда даже не думает. Что есть, в сущности, мужчина? Грубое, косматое существо со звериными ужимками. Оно либо громко и бесстыдно заявляет о себе, либо прячется в тень, устыдившись собственной безобразности. Она наблюдала своих кузенов совсем мальчишками и уже тогда проследила в них какую-то болезненность, мучительно перенесенную через отрочество во взрослую жизнь. За ужином её сажают по правую руку от Матариса. Когда приезжает дядя Мейкар– напротив Дейрона, хотя ему как старшему полагается сидеть подле отца. Дядя Мейкар, конечно, любит его, но как-то стыдливо, с тяжелым сердцем. Это очень печальная любовь, думает Валарр и с благодарностью глядит на старшего принца. Она затаённо наблюдает за ним до тех пор, пока нутро ни наполняется знакомым трепетным чувством, и отворачивается лишь тогда, когда понимает, что ещё мгновение, и оно сведет её с ума.       За ужином наливают только разбавленное вино, но Дейрон уже пьян и бестолково мотает головой, как бы сгоняя с разума пелену сновидения. Валарр жалеет кузена, но теперь уже издалека, украдкой. В прошлом она имела неосторожность предложить ему свое сочувствие и была наречена весьма вульгарным словом его же младшим братом. Еще долго тем днём она бродила в какой-то полудреме, вертя слово то так, то эдак, равнодушно примеряя на себя и снова откидывая, как дурную игрушку. А потом с наступлением вечера вошла в покои отца, нашла его аметистовый взгляд и… разревелась.       Кто угодно! Кто угодно, но только не выдавай меня за Эйриона.       О, маленькая. Как боязно ей теперь смотреть ему в глаза, как стыдно. А ведь, в сущности, она ничего плохого не сделала, не опорочила себя ни словом, ни жестом. Ни единым мускулом лица не высказала она ни гнева, ни обиды, а только теперь не могла унять жалобных стенаний.       Рука принца ложится ей на затылок, другая же проскальзывает поперёк спины и тепло растягивается под лопаткой. Как боязно, как сладко. Он мягко привлекает её к себе– может, слишком мягко, чтобы насторожиться– и Валарр роняет голову ему на плечо. Его дыхание шевелит ей волосы, и на несколько мгновений становится головокружительно и жарко.        Моя душа, дитя моё…        И, казалось, не могло быть в целом мире ничего проще и естественнее, чем позволить этому объятию убить из обоих. И как жестоки были Семеро, разделив эту прекрасную и благородную душу на две, подарив каждому по незримому, но вечно кровоточащему шраму. Никто и никогда не удостоится её любви так, как отец. И пусть бы слуги и дальше посмеиваются у неё за спиной, а богобоязненные септы сконфуженно отводят глаза, стоит ей войти в комнату. Никто из них, этих тёмных и невежественных людей, не смеет говорить о своей набожности, покуда сомневается в силе родительской любви– самой святой и самой сокровенной из всех.        Валарр тяжело поднимает голову. Воздух густеет и дрожит между ними, и солнце уже совсем зашло. Прячься, надменное светило! Уходи же на покой и оставь свои лихорадочные томления целительной прохладе ночи. Отец больше не играет– он очень устал. Валарр затихает, но глаза по-прежнему предательски пощипывает, и она поскорее смахивает призрачные слезы, чтобы взглянуть на него получше. Взгляд, который он ей дарит, кажется незнакомым и знакомым одновременно. И снова ей чудится в нём нечто зловещее (сейчас бросится, сожмёт, окольцует…), он становится странно серьезен, но голос остается неизменно мягким, баюкающим.       Никого не бойся. Подданные трепещут перед короной, но не наоборот.        Он не слишком верит в собственные слова. Он знает, что трепещут не перед самой короной, а перед запылившейся памятью о том, чем та однажды была. Они носят имя Эйгона Завоевателя, как одежду мертвеца, не пришедшуюся по размеру. Они бахвалятся чистотой крови и с замирающим сердцем передают легенды о драконах так, точно бы сами были свидетелями тех безумных небесных странствий. Они– реликвия. И были реликвией задолго до того, как пришли в этот мир. Отец знает об этом лучше других. Он никогда не скажет об этом, но Валарр видит– он боится. Все они боятся.       Никто не знает, как она блуждает по коридорам без свечи, шурша подолом по холодному камню. Как она плавает во тьме с широко открытыми глазами, как ночная хищница, как маленькое и боязливое чудовище, устрашившееся собственного дыхания. Никто не знает, что принцесса так и не переросла старую ребяческую привычку и продолжает приходить на родительское ложе. Она появляется обыкновенно перед рассветом. Ровно в те часы, когда сновидения бывают наиболее яркими, а страхи– реальными.        Она находит его всё там же, но когда замирает, то видит, что он не спит. Несколько бездыханных мгновений они смотрят друг на друга, не видя лиц. Потом он поднимает руку, чтобы ласково приманить её, и ждет, пока она на четвереньках подберется к изголовью. В его покоях всегда теплее, хотя после смерти мамы стало как-то запустело– пропал запах розовой воды, а пурпур сменили на вечный траур.        Дитя моё, позволь обнять тебя.        Он молча кладет её себе на грудь, и Валарр как бы примеряется своим телом к его, как делала это множество и множество раз до этого. Его сердце человеческое, размером чуть больше её сжатого кулака. Она не знает, о чем то замирает, но дыхание на виске кажется каким-то взволнованным, а волоски на его руке вздымаются под её прикосновением.        Прости, голубка.        Валарр поднимает глаза, но лишь ко короткое мгновение, пока её снова не сморит приступ безнадежной нежности. Она часто щурилась на солнце и шутила, что хотела бы стать его тенью. Или стройным валирийским клинком, чтобы помещаться в его ладони. Или брошью на левом плече, чтобы держаться ближе к его горьковатой дорнийской шее и тихо поблескивать себе и миру на радость. Ведь это такая малость.       Грядет День Девы, и она облачится в белое. Она облачится в цветы и благовония, она войдёт в септу, нареченную его именем и с его же именем на губах. И Семеро благословят эту маленькую страсть, ведь нет ничего более священного. Нет ничего более чистого, сладкого и томительного, чем любовь, в которой им никогда не сойтись.        Прости, прости, прости меня.       Поцелуй меня.       Не гляди на меня.        Валарр знает, что ей следовало бы злиться. За что? За обреченную на уныние жизнь, за ненароком украденное будущее и покровительственную руку, которую она так и не научилась кусать. Ах, погляди, как красиво темнеют перстни! Возьми и поиграй… мама была права, любовь всё-таки ослепила его. Они говорят, что сама валирийская кровь обрекает на безумие и порок кровосмешения. Но Валарр хочет заламывать руки и выть от несправедливости, ведь не знает никого достойнее отца. Не знает никого милосерднее. Однажды он станет королем. Быть может, самым великим со времен, когда их незабвенный прародитель ступил на эту дикую землю. Да благословят его боги.