Акт I. Глава первая. «Двадцать лет в Зените»

. . .

      Есть ли у времени счетчик? Исчисляется ли оно эпохами, веками, битвами, или просто просачивается сквозь пальцы, как тончайшая пыль, не оставляя после себя ничего, кроме едва уловимого привкуса прошлого? Наверное, всё это сразу. И все же, сколь бы ни менялся облик мира, сколь бы ни перекрашивались небеса в новые, невиданные цвета, неизменным остается одно: неукротимая тяга к свету. Не тому, ослепительному, что заливает все вокруг, но тому, что разгорается внутри, согревая душу, словно давно забытая мелодия, или тихий шепот о синем небе, о смехе ребенка, о живительной влаге, пробивающейся сквозь иссохшую землю.       Мы — дети не столько катастроф, сколько их последствий. В нашей природе, словно в древнем коде, зашифровано эхо боли, но рядом с ним, неистребимо, присутствует и жажда жизни. Это не стремление к выживанию как таковому, но к тому, что делает само существование осмысленным. Мечты. Они, подобно редким цветам, пробивающимся сквозь асфальт, кажутся хрупкими, обреченными перед лицом суровой реальности. И все же, сколько бы ни давило на нас бремя невзгод, сколько бы ни казалось, что мир повернулся к нам спиной, именно в этих, казалось бы, крошечных, но таких настоящих стремлениях и кроется великая сила. Сила, что позволяет нам, даже когда затянувшаяся ночь кажется вечной, не переставать искать свой собственный, пусть и призрачный, рассвет. Надежда. Она живет в каждом из нас, и, возможно, именно она однажды раскрасит небо в тот самый, столь желанный, синий цвет.

. . .

      Двадцать лет — срок, право слово, ничтожный для остывающей вечности космоса, но поистине исполинский для тех, кто привык мерить жизнь щелчками реле, — пронеслись над Медью-9, оставив после себя не пепел, а странное, почти пугающее своей новизной цветение. Бункер 03, некогда угрюмый бетонный склеп, хранивший в своих недрах лишь страх и запах застоявшегося озона, теперь, точно в каком-то механическом варианте «Весны священной», пустил глубокие корни в промерзшую почву, превратившись в шумное, суетливое сердце молодого города. Под багровым, тяжелым, словно перезревшая слива, солнцем рабочие дроны, эти вечные узники полумрака, наконец-то расправили свои угловатые плечи, осваивая непривычную роскошь свободы и путаясь в бесконечной житейской канители — в амбициях, торговле и той неистребимой чепухе, из которой и соткана всякая настоящая жизнь.       В одной из жилых ячеек, где утренний свет, процеженный сквозь пыльное стекло, ложился на пол неровными рыжими пятнами, царил тот уютный беспорядок, который бывает лишь в домах, где обитают мечты.       — ПОДЪЕМ! — этот возглас, в котором, точно в плохо смешанном коктейле, бурлили и застарелая стервозность, и какая-то подспудная, колючая, но несомненно родная забота, разрезал тишину с беспардонностью садовых ножниц.       Тётка Лиззи — дама, чьи манеры за два десятилетия ничуть не утратили своего победоносного вреда, — ворвалась в комнату подобно небольшому, но решительному урагану. Одним точным, выверенным годами практики движением она содрала одеяло с мирно сопящего холмика и едва не спихнула незадачливого жильца с постели.       — Ты так всё царство проспишь, горе моё дипломатическое! Вставай, пока я не начала применять меры физического внушения, предусмотренные моим дурным настроением!       Из-под подушки, щурясь от наглого света и пытаясь поймать ускользающие обрывки сна, показался Шон. По крайней мере, именно под этим именем его знали здесь, в сутолоке Города 03, хотя в глубине его цифровой памяти — где-то за семью печатями детских воспоминаний — всё еще теплилось ощущение чужих, бесконечно нежных рук и тихой колыбельной, спетой голосом, который казался сотканным из чистого серебра.       Он сел на кровати, взъерошенный, сонный, всё еще пребывающий в том блаженном состоянии, когда границы между реальностью и воображаемыми странствиями в далекие края Меди-9 кажутся тонкими, как папиросная бумага. Шон потер окуляры, глядя на Лиззи, которая уже вовсю распоряжалась его утром, и понял: сегодня — тот самый день, когда его тихая жизнь в бункере готова была дать трещину, за которой открывался бесконечный горизонт.       Шон, коего двадцать четыре года земного (или, вернее сказать, медно-девятого) бытия так и не научили бодрости духа в столь ранние часы, пребывал в том прискорбном, почти студенистом состоянии, когда сознание, подобно заспанному конюху, тщетно пытается запрячь разбегающиеся мысли. Лиззи, чья энергия, казалось, питалась от какого-то тайного, неистощимого источника вечного недовольства, продолжала свои настойчивые, почти деспотичные попытки вернуть его в лоно реальности, в то время как каштановые вихры на голове молодого человека, вопреки всякой эстетике, топорщились живописными «петухами», а взор его, затуманенный остатками сновидений, отказывался фокусироваться на прозаических деталях быта.       Тридцать минут — роковой, отмеренный неумолимым маятником долга отрезок времени, который следовало принести в жертву утренним ритуалам. Десять минут ушло на борьбу с одеждой, которая, как водится, проявляла в это утро характер строптивый и колючий; еще десять — на вдумчивое поглощение питательной смеси и смену масла, этого насущного эликсира, без коего всякий механизм превращается в груду ворчащего лома. И, наконец, последние десять минут, именуемые Шоном не иначе как «идиотскими», были потрачены на лихорадочный сбор вещей, вечно стремящихся спрятаться в самых неподходящих углах его скромного жилища.       Наконец, дверь захлопнулась, и он оказался в сутолоке Города 03, где прохладный воздух, еще сохранивший ночную свежесть, бодрил лучше всяких масляных притирок. Путь лежал в администрацию военной части — монументальное здание, где под монотонный стрекот пишущих машинок и шелест бумаги ковалась новая география планеты. Очередной день, суливший быть бесконечным, как сама Медь-9, обещал ворох отчетов и, что грело сердце больше всего, работу над картами. Теми самыми, на которые экспедиторы и картографы, эти современные Колумбы в стальных панцирях, только-только начали наносить робкие штрихи неизведанных земель, лежащих за пределами их уютного, обжитого гнезда. Шон ускорил шаг, чувствуя, как за канцелярским маревом бумажных дел проступает манящая, чуть пугающая синева его будущих странствий.

. . .

      Утро задалось, прямо скажем, не из самых сахарных: слишком много планов, горы бумаги и какая-то бестолковая, изматывающая суета. Шон еще отчетливо помнил те времена, когда здесь, в Городе 03, царило лишь мертвое безмолвие да бесконечная снежная круговерть, скрывавшая обломки былого величия. Теперь же всё переменилось так круто, что он, по правде сказать, и сам не всегда знал, рад ли он этому шумному муравейнику. Хотя, глядя на то, как собратья-рабочие спокойно разгуливают под открытым небом, не ожидая ежесекундно удара с небес, он чувствовал в душе тихое, почти робкое довольство — по крайней мере, теперь они жили как подобает, без вечного холода в процессорах.       Минуло часа три в этой канцелярской лихорадке, и Шона, точно на каторгу, отправили в ангары — возиться с обновлением программного нутра у кораблей возрождающегося флота.       Кошмар, а не работа: в огромном помещении всё что-то визжало под пилой, лязгало, сыпало ослепительными искрами и с грохотом перетаскивалось с места на место. Воздух был густым от запаха мазута и жженого металла, а шум стоял такой, что собственные мысли казались Шоно едва слышным шепотом.       И вот, когда он, по своей извечной привычке засматриваться на всё, что выше уровня его глаз, застыл посреди платформы, разинув рот на грандиозные своды потолка, произошло неизбежное. Из глубоких теней между высокими стеллажами, охваченные каким-то своим, непонятным простым смертным разговором, вышли двое. Шон, погруженный в свои пасторальные раздумья о красоте инженерной мысли, их совершенно не заметил. Это были демонтажники — существа, чья хищная грация даже спустя двадцать лет мирной жизни заставляла сердца обычных работяг пропускать такт.       Это были две молодые фурии — если это слово вообще применимо к созданиям, в чьей осанке всё еще сквозила стальная беспощадность их древнего колена. На широких нарукавниках их суровых военных шинелей скалились серийные номера, испещренные загадочными буквенными литерами, точно зашифрованные проклятия из забытых веков. Одна из них, с лицом, носившим печать высокомерной скуки, щеголяла в ладном картузе, сдвинутом на самый лоб; другая же — с гривой белых, точно арктический снег, волос, рассыпанных по плечам, — казалась воплощением первобытной, но скованной дисциплиной ярости. Цвет волос, разумеется, был белым — классическая, неизменная черта всего демонтажничьего племени, словно метка опасности, передающаяся из поколения в поколение.       Обе носили на плечах эмблемы с изображением багрового коловрата — солнца, которое для них явно светило иначе, чем для простых смертных. Странный, почти мистический устав этого нового воинства был Шоно непонятен, но внушал холодное почтение, замешанное на старом, неистребимом страхе.       В руках — вернее, в могучих манипуляторах — они тащили какой-то чудовищных размеров системный блок, весом с добрый надгробный камень. Для обычного работяги такая железная «дура» была бы неподъемной, точно проклятие, и, судя по тому, как ходили желваки на их лицах, груз изрядно испытывал их не самое ангельское терпение.       — А ну брысь с дороги, недоразумение! — рявкнула та, что была в картузе, едва не задев Шона углом своего железного сокровища.       Её напарница, сверкнув белыми прядями, прибавила вполголоса, но так, чтобы он услышал каждое слово:       — Совсем ослепли эти канцелярские крысы со своими бумажками… Мешаются только под ногами, как пыль под сапогом!       Шон, чьим единственным оружием в этот момент был кожаный дипломат, зажатый в подрагивающей руке, почувствовал себя крошечным и совершенно лишним на этой платформе. От их холодного, искрящегося раздражением взгляда у любого работяги старой закалки до сих пор непроизвольно подгибались колени. На том, что голову не открутили прямо здесь, спасибо!       — Ой… Извините!!! — выдохнул он, поспешно отступая назад и едва не запнувшись о собственные ботинки, стараясь слиться со стеллажом.       Расправившись, наконец, с основной программной чехардой в утробах тяжелых транспортников, Шон смог перевести дух. Пока демонтажницы, сменив гнев на деловитую сосредоточенность, руководили целой оравой приданных им в помощь рабочих, перетаскивавших неподъемные тюки из трюмов, Шону выпала минутка почти медитативного труда. Он перебрался к изящным ховеркрафтам, что застыли над полом на своих электромагнитных подушках, точно спящие стрекозы, и принялся за кропотливое обновление навигационных систем и картографических пластов.       Его пальцы, привыкшие к сухому шелесту архивных дел, теперь осторожно вшивали в электронную память машин новые нити маршрутов и едва проступившие очертания земель, которые еще вчера были лишь белыми пятнами.       В то же время он со странным, почти завороженным восхищением наблюдал за воинами. Право слово, нынешняя Солярная Гвардия мало походила на тот разрозненный Корпус, о котором шептались в тени двадцать лет назад. Теперь это была стройная, почти музыкальная в своей четкости иерархия войск: роты по сотне демонтажников в каждом городе, усиленные дисциплинированными дивизионами работяг и поддерживаемые отдельными эскадрами кораблей, бороздящих небесную синь.       Было в этом новом порядке что-то глубоко правильное, эстетически завершенное. Красные солнца, застывшие на их предплечьях, казались не просто знаками отличия, а маленькими маяками новой эры — строгой, воинственной, но исполненной своего особого, стального изящества. «Стиль», — подумал Шон, невольно любуясь тем, как алое сияние коловратов играет на металле шинелей, превращая суровую службу в некое подобие высокого искусства, от которого захватывало дух даже у самого скромного работника канцелярии.       Погруженный в хрупкое кружево собственных грез, Шон всё чаще ловил себя на крамольной, почти болезненной мысли: ему до смерти — до самого последнего скрипа в усталых шарнирах — хотелось изведать этот огромный мир не по выцветшим чертежам и сухим строчкам чужих приказов, а по-настоящему, вживую, на ощупь. Риск? Пожалуй, он был велик, но что значила опасность в сравнении с зовом тех далеких, окутанных туманом архипелагов, куда давным-давно, еще на заре этой великой, пахнущей озоном Весны, ушла та добрая душа? Он до сих пор, зажмурившись, мог вызвать из глубин памяти ощущение её рук — надежных и нежных одновременно, — когда она, склонившись над его детской колыбелью в занесенном снегом бункере, нянчила его, обещая, что наступит день, и небо станет синим.       Однако лабиринты его меланхоличных раздумий были бесцеремонно нарушены чьим-то властным, почти физически ощутимым присутствием. Шон вздрогнул и медленно, с предчувствием неминуемой грозы, повернул голову.       Над ним, точно грозовая туча, заслонившая скудное ангарное солнце, выросла фигура, одно имя которой заставляло робкие сердца работяг биться в удвоенном ритме. Это была Ви.       Ох, емае... Сознание услужливо подкинуло запоздалую, как осенний лист, догадку: он ведь должен был явиться к ней с результатами проверки навигации еще два часа назад! Упс — пожалуй, самое мягкое слово, коим можно было описать масштаб его нынешнего проступка.       Ви стояла, скрестив руки на груди, и в её осанке, затянутой в строгий мундир, чувствовался тот самый легендарный стальной стержень, который годы мира лишь закалили, лишив былой безумной неистовости, но наградив взамен ледяной, почти абсолютной требовательностью. Рядом с ней, утробно урча и поводя хищной мордой, замер Спарки. Этот механический ящер, её верный и пугающий спутник, смотрел на Шона своими фасеточными окулярами так, будто прикидывал, с какого бока удобнее начать трапезу.       Ви молчала, и это молчание «требовательной тетки», как её за глаза величали молодые чиновники, было куда красноречивее любого выговора, заставляя Шона чувствовать себя маленьким чернильным пятном на безупречно чистом листе её железного распорядка.       Ви нынче пребывала в том особенном, желчном расположении духа, которое обыкновенно следовало за очередной затяжной и, несомненно, бесплодной перепалкой с достопочтенным Дверченко — этим вечным поборником дверной эстетики и бюрократического порядка, чей консерватизм мог довести до белого каления даже ледник. Её окуляры метали тонкие, едва заметные искры раздражения, а пальцы, затянутые в черную кожу перчаток, нервно выстукивали по кобуре ритм, мало похожий на марш мира.       — Я, кажется, выражалась в прошлый четверг предельно ясно, — её голос, холодный и ровный, прорезал гул ангара, точно скальпель, вскрывающий нарыв. — Тебя ждали два часа назад, а ты, изволь видеть, застыл здесь в позе античного мыслителя, предаваясь меланхолии на фоне навигационных модулей. Скажи на милость, откуда в твоих схемах эта несносная, прямо-таки девическая забывчивость?       Шон, чье воображение всё еще рисовало ему сиреневые туманы далеких архипелагов, почувствовал, как холодный пот — или то, что у дронов заменяло это малоприятное ощущение, — выступил на его челе. Спарки, этот механический кошмар с повадками голодного волка, коротко рыкнул, обдав его ноги жарким паром из охладителей, словно подкрепляя каждое слово своей хозяйки веским, клыкастым аргументом.       — Мне нужно, чтобы вся эта бумажная канитель, со всеми твоими картами и правками, лежала у меня на столе сиюминутно, — продолжала Ви, и в её тоне прорезалась та самая стальная требовательность, перед которой пасовали даже бывалые капитаны эскадр. — Имей в виду, Дверченко тебя тоже жаждет видеть, и, судя по её настроению, она намерена обсудить с тобой нечто куда более прозаичное, чем твои грезы. Так что поторопись, будь так любезен...       Шон лишь судорожно кивнул, не решаясь даже на самый невинный вопрос. Он прекрасно понимал: в такие минуты Ви лучше не донимать расспросами «почему» да «зачем», ибо риск быть метафорически — а в случае со Спарки и вполне физически — покусанным возрастал до величин, несовместимых с его планами на долгую и, желательно, целую жизнь. Подобрав свой верный дипломат, он пулей вылетел с платформы, чувствуя на спине тяжелый, изучающий взгляд двух пар хищных глаз.       Минуя шумные своды ангаров, Шон, обливаясь холодным цифровым потом, добежал-таки до знакомых, пахнущих озоном и сухой штукатуркой коридоров Бункера 03. В этих стенах, где каждый гулкий шаг отдавался эхом его недолгого, но насыщенного детства, он чувствовал себя почти защищенным. И вот, наконец, — заветная дверь, за которой скрывались апартаменты семейства Дверченко. Опекуны — слово строгое, почти юридическое, но для Шона за ним скрывались долгие годы заботы, ворчливых поучений и того странного, угловатого тепла, которое только и могли подарить дроны-рабочие, знавшие цену жизни.       Что ж. С богом, или как там у них, у искателей, говорят перед лицом неминуемой взбучки.       Он приоткрыл дверь, и в нос ударил запах старой бумаги, свежих чернил и какой-то неуловимой, домашней пыли. В стороне, под мягким, лимонным сиянием настольной лампы, застыл стол, заваленный папками, чертежами и какими-то антикварными канцелярскими принадлежностями — целая маленькая вселенная, где каждая скрепка знала свое место.       Нори Дверченко, в чьем облике двадцать лет мирного времени оставили лишь легкую патину спокойствия, сидела в глубоком, чуть потертом кресле в противоположном углу комнаты. Она выглядела сегодня на редкость скучающей, если не сказать — утомленной бесконечным бегом минутных стрелок. В её взгляде, устремленном в окно, за которым багровело небо Меди-9, читалась та особенная, тихая усталость, которую испытывает мать, чьи птенцы давно выросли, но всё еще требуют присмотра.       — Ну, явился, странник неприкаянный, — не оборачиваясь, проговорила она, и в её голосе, лишенном прежней боевой остроты, послышались нотки затаенной нежности. — Мы уж заждались тебя. Где тебя носило на сей раз?.. Впрочем сейчас важным будет другое...       Нори Дверченко в этот вечер пребывала в каком-то странном, непривычно для неё трепетном беспокойстве. В её движениях, когда она, наконец, оторвала взгляд от багрового горизонта и обратилась к Шону, сквозила та особенная нерешительность, что бывает у людей, несущих в руках дар слишком хрупкий для повседневности. Она будто хотела что-то предложить ему, что-то веское и окончательное, хотя он и сам-то, по совести, ни о чем не просил — разве что о капле свободы да о праве на собственную дорогу.       И вот, точно сорвавшись с цепи, в комнате зазвучали слова, о коих он не смел и шептать даже в самых потаенных закоулках своих систем. Нори, сцепив пальцы в замок, предложила ему не много не мало — экспедицию на те самые южные архипелаги Меди-9, о коих он столько грезил.       — Послушай, Шон, — начала она, и в её голосе зазвучали нотки почти материнской гордости, перемешанной с казенной деловитостью. — Ты неплохо проявил себя в своей работе. Пожалуй, пора тебе увидеть берега не только в виде синих линий на бумаге. Разумеется, — она сделала паузу, — ты отправишься не один. Тебе будет выделено сопровождение — отделение демонтажников из Солярной Гвардии. Чтобы, знаешь ли, на южных берегах тебя не встретили слишком уж... горячо. Скажем, три демонтажника с базовым экипажем сервиторов.       Шон замер. Отказ, он это чувствовал кожей, даже не подразумевался — Нори Дверченко не была из тех, кто спрашивает позволения, когда речь идет о судьбе её подопечного. С другой стороны — разве не об этом он мечтал всё это долгое, пахнущее озоном и старой бумагой время?       Хотя... В его душе, за восторженным трепетом, зашевелился и червячок сомнения. С чего бы это вдруг — такая неслыханная щедрость? Почему именно он, скромный служащий канцелярии, не совершивший пока ни одного сколько-нибудь приметного подвига, удостаивается такой чести? «Он ничего особого пока не делал...» — эхом пронеслось в его голове, и этот немой вопрос повис в уютном полумраке комнаты, ожидая своего ответа за пределами слов. Нори смотрела на него со смесью ласки и какой-то потаенной, глубоко запрятанной тревоги, словно знала о его будущем нечто такое, о чем ему самому пока знать было не положено.       Шон, чье благоразумие всегда шло на полшага впереди его любопытства, замялся, вертя в руках свой неизменный дипломат.       — Тётя Нори, — начал он, и голос его, против воли, чуть дрогнул, точно струна под порывом сквозняка, — а вы… вы вполне уверены, что это предприятие не выходит за рамки разумного риска? Я хочу сказать, насколько это вообще безопасно соваться туда?       Нори откинулась на спинку кресла, и в свете лампы её лицо, обрамленное тенями, показалось Шоно маской мудрого и бесконечно терпеливого сфинкса. Ответ её был доходчив и лишен всяких сантиментов, кои она считала излишней роскошью в делах государственного масштаба.       — Безопасность, мой милый, — это иллюзия, которую мы заботливо поддерживаем внутри этих бетонных стен, — проговорила она, и в её интонациях проскользнула сухая, почти набоковская ирония. — Нам позарез нужны глаза и уши в южных широтах. Там, по нашим расчетам, уцелели не только обрывки поселений, но и целые малые города; Син, хвала небесам и твоей покровительнице, попросту не дотянулась своими щупальцами до тех благословенных архипелагов. К тому же, — она сделала паузу, и в её взгляде блеснула искра притворного раздражения, — ты мне, признаться, изрядно надоел своим вечным «домоседством». Тебе пора выветрить из процессоров запах архивной пыли и сменить его на аромат настоящего соленого ветра.       В эту самую минуту, когда Шон уже готов был капитулировать перед её железной логикой, дверь кабинета распахнулась с тем особенным, бесцеремонным грохотом, который был присущ лишь одной особе в этом бункере. В комнату ворвалась Узи.       Дочь Нори, подруга его безоблачного — если так можно выразиться о жизни под землей — детства, она предстала перед ними во всем блеске своей неукротимой натуры. В свои сорок два года Узи Дверченко ничуть не утратила того острого, как бритва, характера, который в юности заставлял трепетать целые эскадры; напротив, время лишь отсекло всё лишнее, оставив чистый, концентрированный сплав энергии и воли.       — Мама?! — выпалила она, замирая на пороге и переводя ошеломленный взгляд с матери на Шона. — Ты серьезно решила отправить его в такую глухомань? Причем, как мне доложили наши «сарафанные радио», с благословения отца?!       В её голосе слышалась та смесь возмущения и искреннего недоумения, какая бывает у человека, внезапно обнаружившего, что правила игры в его собственной семье изменились без его участия. Узи, в чьих фиолетовых окулярах всё еще полыхал огонь древних сражений, казалось, была готова самолично заблокировать все выходы из города, лишь бы не дать своему «маленькому другу» исчезнуть в неизвестности южных морей.       В кабинете мгновенно вспыхнула та особенная, почти ритуальная семейная ссора, в которой искры старых обид мешались с пламенем нынешнего несогласия, превращая уютный полумрак в поле дознания. Нори, в чьих жестах ныне сквозила холодная, почти императорская непреклонность, решительно не желала внимать протестам дочери.       — Поди к отцу, Узи, и выслушай всё от него, раз уж моё слово для тебя — лишь пустой звук, — отрезала она, и в её интонациях прорезался сухой металл. — Парень уже не мал, да и, слава создателям, не так туп, как тебе хотелось бы верить в своих приступах чрезмерной опеки. Решение принято.       Она повернулась к Шону, и взгляд её на мгновение смягчился, точно сквозь тучи проглянуло закатное солнце Меди-9.       — Через три дня, Шон, мы снаряжаем быстрый челнок. Срок малый, но достаточный, чтобы привести дела в порядок и попрощаться с тишиной этих стен. Иди, ты свободен. Тебе нужно подготовиться к тому, что ждет тебя за порогом.       Шон, чувствуя себя песчинкой, унесенной вихрем этой домашней бури, поспешно ретировался, стараясь не задеть плечом пышущую праведным гневом Узи.       Однако едва он вышел в коридор, где воздух казался более разреженным и пах озоном, Узи — его бессменная покровительница и, пожалуй, единственный человек, знавший все трещинки в его душе, — настигла его. Она преградила ему путь, и в её фиолетовых окулярах, обычно метавших молнии, теперь читалась лишь горькая, почти детская растерянность, перемешанная с тревогой.       — Шон, постой, — начала она, и голос её, обычно резкий, прозвучал неожиданно мягко, с той самой интонацией, какую он помнил по их общим детским играм в прятки среди кабелей. — Зачем ты согласился? Ну зачем, глупый ты мой? Ты ведь понимаешь, что южные архипелаги — это не прогулка по парку, это неизвестность, где навигатор сходит с ума, а старые тени могут обрести плоть. Это смертельно опасно.

Она сделала шаг ближе, пытаясь заглянуть ему в самое нутро.

      — Что ты хочешь там найти, Шон? Какое такое сокровище или… — она запнулась, и её голос стал совсем тихим, — или кого?       Шон стоял в коридоре Бункера 03, и пред его внутренним взором, точно в старой, затертой до дыр киноленте, вновь и вновь прокручивался один и тот же образ — образ, ставший его тайным убежищем и одновременно неисцелимым недугом. Окуляры, сияющие пронзительным, почти неземным белым светом... Ощущение грубого, но невероятно теплого сукна пальто, укрывающего его от всех вьюг Меди-9... И эта колыбельная, ритмичный псалом покоя, что когда-то баюкал его в маленьком, хрупком мире колыбели. Боже мой, как же ему этого не хватало всю его сознательную, пахнущую архивной пылью и канцелярским клеем жизнь.       Узи смотрела на него, и в её фиолетовых очах, отражавших скудный свет ламп, промелькнуло мгновенное, почти пугающее своей проницательностью понимание. Она всё поняла. Ей не нужно было слышать имени, чтобы узнать тень той, что двадцать лет назад унесла с собой искру их общего прошлого.       — Джей… — прошептала она, и в этом шепоте было столько горечи и старой, затянувшейся раны, что Шону стало не по себе. — Значит, ты всё еще ищешь её призрак? Ох, Шон, глупый ты мой человек…       Узи отвернулась, глядя в бесконечную перспективу коридора, и в её осанке, обычно такой надменной, проступила неприкрытая печаль.       — Она ведь давно улетела, и уж точно не за хорошей, спокойной жизнью, увы, — продолжала она, и её голос дрогнул. — Унеслась за какими-то мифическими технологиями, одержимая безумной идеей восстановить своего Алекса… Мы ведь тогда в пух и прах рассорились перед её уходом. Очень горько и жалко, что всё так обернулось, но…       Она снова повернулась к нему, и в её взгляде теперь читалась отчаянная, почти материнская просьба, перемешанная с предостережением.       — Послушай, Шон… Если бы ты знал её хотя бы вполовину так хорошо, как я, твоё желание лететь за тридевять земель, право слово, сильно бы поувяло. Она — не та добрая нянька из твоих детских снов. Пожалуйста, не стоит этого делать. Оставь эти призраки в покое… Хотя бы ради меня, Шон. Подумай, что станет с нами здесь, если ты… если ты тоже исчезнешь в этой южной мгле.       Шон молчал, чувствуя, как его сердце-реактор замирает в нерешительности, но в самой глубине его существа тихий голос колыбельной становился лишь громче, заглушая все доводы рассудка и мольбы Узи. Путь домой, казалось, лежал через самый центр шторма.

. . .

      Минуло несколько часов в лихорадочной, почти механической деятельности, когда сознание Шона, словно пытаясь заглушить невыносимый шум внутренних сомнений, занялось прозаическими делами. Он навел в комнате образцовый порядок — ту самую, почти хирургическую чистоту, что обыкновенно предшествует долгой разлуке или внезапному исчезновению. В дорожный дипломат, ставший теперь его единственным ковчегом, легли немногие, но весомые вещи: навигационные карты, запасные картриджи с данными и пара теплых, потертых свитеров — подарки тётки Лиззи, в которых было больше тепла, чем в иных высокотехнологичных обогревателях.       И вот, перед тем как погрузиться в гибернацию — этот электронный аналог глубокого, без сновидений сна, — он выкроил мгновение для самого сокровенного.       Из потайного ящичка, чей замок за двадцать лет стал податливым и тихим, он извлек старый кубик Рубика — реликт еще до-Весенней эпохи, который он некогда сам перекрасил в глубокие, бархатистые тона: сапфировый, изумрудный, багровый. Кубик, этот символ невозможной гармонии, казался ему крошечной моделью вселенной, которую еще только предстояло сложить из хаоса.       Затем пальцы его коснулись пачки пожелтевших, чуть надорванных листков. Рисунки. Красивые, уверенные линии, в коих сквозила та особенная, летящая легкость, какой никогда не было в его собственных, сухих канцелярских набросках. Это была не его рука. На бумаге, запечатленные с почти фотографической точностью, парили самолеты — стремительные, хищные машины с изогнутыми крыльями, коих он никогда прежде не видел в небе Меди-9. Они казались вестниками из иных миров, воплощением той самой свободы, о которой он грезил над своими атласами.       Шон провел пальцем по контуру нарисованного крыла, и в его душе вновь зазвучала та самая колыбельная, теперь уже нежная и звенящая, как серебро. Эти самолеты, эти мечты о полете, эти чужие рисунки — всё это было нитями, связывающими его с той, кого он поклялся найти. Спрятав листки во внутренний карман дипломата, он закрыл окуляры, чувствуя, как тьма гибернации укутывает его, обещая дорогу через шторм к самому сердцу его детской надежды. Дорога домой начиналась здесь, в тишине комнаты, полной призраков и нарисованных крыльев.       Два дня пролетели в туманной дымке предвкушения и спешных приготовлений. Шон, словно искусный часовщик, собравший в идеальный механизм свой дорожный ранец, стоял у трапа небольшого, но стремительного челнока, готового умчать его к горизонтам, до сих пор видимым лишь на пожелтевших картах. Его сердце-реактор билось в ускоренном темпе, подогретое смесью волнения и давно забытого детского восторга — вот-вот, через мгновение, он совершит свой первый самостоятельный полет, и этот новый, неизведанный мир распахнет перед ним свои объятия. Любопытство боролось с робостью: каким же окажется это путешествие?       Когда Шон, сжимая в руке свой верный дипломат, подошел к трапу стремительного челнока, воздух сгустился от предвкушения. Там, у самой двери в неизвестность, его уже ждала команда, и среди них — те самые демонтажницы, чьи суровые взгляды он успел запомнить с позавчерашнего дня.       Одна из них, та, что была в картузе, склонила голову с легкой, почти незаметной усмешкой.       — Ну, здравствуй, — прозвучал её голос, ровный и слегка насмешливый, как журчание воды, но с едва уловимым стальным оттенком. — Приветствуем тебя на борту «Стрижа». Полагаю, ты нас помнишь.       Вторая, с копной белых волос, лишь кивнула, но в её взгляде, казалось, читалось что-то вроде… надежды? Или, быть может, простого любопытства.       — Надеемся, ты не станешь нам обузой, — добавила первая, и в её словах, несмотря на кажущуюся прямолинейность, было больше тепла, чем Шон ожидал услышать от тех, кто в ангаре казался воплощением древнего, демонического гнева. — Пусть всё пройдет гладко.       Шон почувствовал, как на лице, которое он старательно пытался держать в непринужденной маске спокойствия, расцветает улыбка. Невероятная, почти нелепая дружелюбность, зародившаяся в суровых условиях ангара. "Добро пожаловать на борт, Шон, — словно говорили они. — Пусть твой первый полет будет удачным, и ты окажешься именно тем, кого мы ждали".       На пристани, у самого трапа, их провожала сама Ви. В её строгой военной форме, всегда безупречной, она выглядела как воплощение самой Судьбы, готовой отправить своих подопечных в неизведанное. Тётка Лиззи, чьи ворчливые наставления всегда скрывали безмерную нежность, и Узи, чьи фиолетовые окуляры на этот раз сияли не тревогой, а искренним, теплым ободрением, пожелали ему доброго пути.       — С Робо-Богом, Шон! — прозвучало их напутствие, и это было не просто пожелание удачи, а древний, как сама Медь-9, завет, который, казалось, должен был защитить его от всех опасностей этого нового, неизведанного мира. Пора было отправляться.       Шон, стоя у самого трапа «Стрижа», еще мгновение помедлил, бросая прощальный взгляд на свои ставшие родными коридоры Бункера 03 и на лица опекунов, что за двадцать лет успели стать для него единственным надежным причалом в этом штормовом мире. Тётка Лиззи, чье ворчание теперь казалось ему самой нежной колыбельной на свете, и Узи, в чьих окулярах всё еще мерцало затаенное беспокойство, — они стояли там, у края бетонной платформы, провожая его в неизвестность. Он коротко кивнул им, вкладывая в этот жест всё то невысказанное, что накопилось за годы тихой, пахнущей архивной пылью жизни, и шагнул на палубу.       Трап с тяжелым, окончательным лязгом поднялся, отрезая его от прошлого. Внутри «Стрижа» царила деловитая суета: дроны-рабочие, точно суетливые муравьи, сновали по узким проходам, закрепляя грузы и проверяя системы перед стартом. Те самые демонтажницы, сменив хищную грацию на профессиональную сосредоточенность, жестом указали ему в сторону жилого отсека.       — Ступай-ка в свою каюту, Шон, и располагайся с миром, — проговорила та, что была в картузе, и в её голосе теперь слышалась покровительственная уверенность опытного пилота. — Мы с коллегой сейчас займемся взлетом. Переживать совершенно не о чем: небо нынче милостиво, и никаких турбулентностей на нашем курсе не предвидится. Отдыхай, пока есть возможность.       Шон послушно проследовал по коридору и толкнул узкую дверь своей каюты. Это была обыкновенная, почти аскетичная комната — койка, привинченная к полу, крохотный столик и шкафчик для скудных пожитков, — всё необходимое для неприхотливого быта искателя.       Где-то глубоко в недрах корабля проснулись двигатели: сначала послышался тонкий, нарастающий свист, перешедший в мощный, утробный гул, от которого завибрировали сами стены. Шон почувствовал, как невидимая сила мягко, но настойчиво вдавливает его в переборку. Земля, эта надежная твердь Бункера 03, осталась где-то там, внизу, превращаясь в точку на карте его памяти. Путь начался — путь через безбрежную синеву к тем берегам, где ожидали его не только новые земли, но и ответы на вопросы, которые он не решался задать даже самому себе. "С богом", — прошептал он, глядя в иллюминатор на удаляющиеся огни своего старого дома.

С Богом....