Акт III. Глава десятая. «Сквозь Годы Разлуки»

. . .

      Родительство — это, пожалуй, самый изощренный вид жертвоприношения, на который способен человек, или тот, кто отчаянно пытается им казаться. Мир полон горестных историй о тех, кто произвел на свет жизнь, но так и не понял, что с ней делать. Одни ненавидят своих детей как живое напоминание о собственных ошибках. Другие слишком инфантильны, чтобы видеть в младенце что-то большее, чем капризную игрушку. Третьи — самовлюбленные нарциссы, для которых ребенок лишь тусклое зеркало их собственного «Я».

Но есть и четвертые...

      Те, кто боится. Не за себя — за ту крохотную искру жизни, что они держат в руках. Они боятся навредить, боятся отравить своим присутствием, боятся, что их собственная тьма поглотит это маленькое, беззащитное существо. И тогда они совершают самый страшный поступок из всех возможных — они уходят. Уходят, чтобы спасти.       Это великая иллюзия! Попытка купить счастье ребенка ценой собственного отсутствия. Мы тешим себя мыслью, что без нас им будет лучше, чище, безопаснее. Но разве может росток тянуться к солнцу, если корень вырван с корнем? Разве сможет он быть по-настоящему счастлив, лишенный той единственной, любимой души, которая должна была стать его миром? Вот она, горькая правда: защищая их от себя, мы оставляем их один на один с пустотой, которую не заполнят никакие суррогаты. Мы дарим им безопасность, но отнимаем смысл.

Двадцать лет — это не просто срок. Это целая пропасть, вымощенная оправданиями и тишиной.

      Интересно, а на что способен ребенок, чтобы наконец дотянуться до этого призрачного, кровоточащего гештальта и захлопнуть его раз и навсегда? Психологи любят это слово, оно звучит чисто, почти стерильно. Но в реальности гештальт — это не схема в учебнике, это рваная дыра в груди, сквозь которую двадцать лет свистит ледяной ветер одиночества.       Душу свою отдаст, лишь бы увидеть лик? Вопрос риторический. В мире, где души измеряются объемом оперативной памяти и стойкостью программного кода, отдать «себя» — это самая доступная валюта. И он отдаст. О, он сделает это, даже не поморщившись. Он проползет через ржавые пустоши, выжженные леса и минные поля чужих интриг, лишь бы взглянуть в глаза той, что стала его началом и его главным проклятием.

Но... что делать родителю в этот момент истины?

      Что сказать существу, которое ты когда-то вычеркнул из уравнения своей жизни ради его же спасения?       «Здравствуй»? Слишком пошло.       «Прости»? Слишком дешево. Оправдания — это вообще еда для слабых, а Джей никогда не считала себя слабой.       Возрадуется ли он, этот выросший среди чужих людей ребенок, увидев наконец родителя? Обнимет ли он его с тихим всхлипом облегчения или захочет вцепиться в глотку, требуя вернуть долг за каждое мгновение, когда ему было страшно, холодно и пусто? Понимает ли он причину? Да даже если и понимает! Разве логика когда-нибудь согревала того, кто замерзает без любви?       Сложно ответить на этот вопрос. Пожалуй, даже невозможно. Потому что в этом уравнении нет правильных переменных. Есть только двое маленьких людей, затерянных в огромном, безразличном мире, стоящих друг напротив друга на пепелище старых надежд.

* * *

      Бункер. Святилище или тюрьма? Время покажет. Там, внизу, под толщей земли и бетона, дрожала от ожидания каждая клетка. Каждый механизм, каждый модуль, каждый измученный герой, запертый в этой металлической утробе. Поверхность Медь-9 стонала. Невероятные, слепящие вспышки разрывали привычную пелену зимней мглы, заставляя нервную систему дронов перегружаться от тревоги.       Алекс и Джей. Две ключевые фигуры, два нервных центра этого замкнутого мира, молчали. Связь с внешним миром — будь то датчики, спутники или просто интуиция — оборвалась. Словно кто-то отключил планету от сети. И тут же, как отложенный эффект, пришло оно. Ощущение. Тяжесть. Словно сам воздух сгустился, стал вязким, давя на корпуса, на процессоры, на самые основы бытия. Стоять стало трудно. Двигаться — почти невыносимо.       Решение было принято единогласно, почти инстинктивно. Хватит ждать. Хватит дрожать в темноте. Вместе. Впервые за тридцать лет — все как один, плечом к плечу, отважные и ужасающие — они решились выйти. Посмотреть. Увидеть, что там, снаружи.       Тяжелая, бронированная дверь бункера, символ их изоляции, медленно, со скрипом, поддалась. Она открывалась в неизведанное, в пространство, которого никто из них не помнил.

Неужели?..

      Перед ними расстилался мир, который они забыли, мир, который казался им вечной сказкой, сотканной из кошмаров. Зима, правившая Медь-9 последние тридцать лет, исчезла. Снег, этот белый саван, покрывавший мертвые города, растаял, оставив после себя лишь влажную землю и испарения. В воздухе повеяло теплом, непривычным, но удивительно приятным. Небо... Небо было голубым. Настоящим, живым голубым, каким его рисовали только в старых, забытых файлах.       И город. Их мертвый город. Он стоял вокруг, обнаженный, словно скелет, лишенный своего зимнего одеяния. Пустые глазницы окон. Ржавые остовы зданий, скорбящие о былом величии. Мертвая красота, обнаженная и беззащитная.       Что произошло? Эта мысль пронеслась в головах каждого, словно короткое замыкание. Кто-то сделал это. Но кто? И как? Неужели... неужели Алекс? Этот гений-изгой, вечно балансирующий на грани безумия? Он мог. Он должен был. Но как? Как он смог повернуть время вспять, отменить тридцать лет холода и смерти?       Вопросы роились в воздухе, не находя ответов. Но одно было ясно: зима закончилась. И теперь им предстояло встретить новую реальность. Реальность, которую они сами, возможно, даже не осознавали.       Семья Дверченко — Хан, Нори и Узи — застыли в нелепой, почти комичной мизансцене, напоминая античную статую «Ужас перед очевидным». Они смотрели на этот новый, до неприличности яркий мир, и в их процессорах, вероятно, происходил глобальный сбой: как прикажете интерпретировать реальность, которая перестала пытаться тебя убить морозом?       Эн и Ви, профессиональные ангелы смерти, выглядели не менее потерянными. Для тех, кто привык видеть мир сквозь прицел и метель, это лазурное небо казалось какой-то изощренной галлюцинацией, цифровым мороком. Вокруг копошились обыватели — те самые «маленькие люди», которые еще вчера дрожали за гермозатворами, а сегодня щурились от света, который они не заслужили, но получили.

Тишину, эту хрупкую, едва родившуюся тишину, разорвал свист рассекаемого воздуха.

      Ви первой вскинула окуляры. Там, в вышине, стремительно увеличиваясь в размерах, неслась точка. Это не был грациозный полет. Это было падение, едва сдерживаемое остатками воли.       — О, Робо-Бог... — выдохнула Ви, и в её голосе впервые за долгое время прорезался неприкрытый, человеческий страх. — Это Джей! ДЖЕЙ!

Она возвращалась. Но какой ценой?

      Когда фигура демонтажницы стала различимой, толпа ахнула. Левая часть её дисплея на мгновение вспыхнула мертвенно-белым знаком Вычислителя — клеймом бездны, ценой, которую пришлось заплатить за это синее небо. Знак замигал, пошел помехами и погас, оставив после себя лишь битые пиксели. А на спине...       На спине она несла свою ношу. Своего личного бога и своего личного покойника.       Алекс. Он выглядел как гальванизированный труп цивилизации: корпус, развороченный почти наполовину, лишенные питания кабели, свисающие бесполезными лианами, и пустые, безжизненные окуляры. Он был мертв — или находился в том состоянии, которое у машин считается окончательным расчетом.       К пятерке героев примкнула Долл. Она смотрела на приближающуюся Джей со смесью уважения и тихой ярости — так смотрят на того, кто совершил самоубийственный прыжок и, вопреки всем законам логики, выжил, чтобы принести дурные вести.       Джей коснулась земли. Ноги, эти верные стальные опоры, подкосились сразу, словно из них вынули стержень. Она рухнула на колени, не выпуская Алекса, прижимая его к себе, как драгоценный, изломанный трофей.       — Ребят... — прохрипела она. Голос её напоминал звук перемалываемого гравия.       — Джей! ДЖЕЙ! — семья и друзья окружили её плотным кольцом.       Шок? О, это было нечто большее. Это была эпифания в чистом виде. Они смотрели на неё — окровавленную маслом, изломанную, несущую на себе архитектора их новой жизни.       — Мы думали... мы думали, это билет в один конец, — выдохнул Эн, протягивая дрожащие руки.       — Мы... мы смогли... — Джей подняла голову, и в её взгляде, лишенном былого высокомерия, читалась бесконечная пустота. — Мир... смотрите. Он ожил. Мы его... включили.

Она попыталась улыбнуться, но вместо этого просто завалилась набок.

      — Надо её в бункер! Быстро! — взревел Хан, вновь обретая командный голос. — И его тоже! Живее! ВСЕМ РАЗОЙТИСЬ! МЕСТО!       Толпа расступилась, гонимая страхом и благоговением. Герои подхватили двоих — ту, что спасла мир, и того, кто стал для этого мира топливом. Синее небо продолжало сиять над Медь-9, безразличное к драме маленьких существ внизу. Праздник жизни начался, но главные гости на нем выглядели как обломки кораблекрушения.

Добро пожаловать в Весну, господа. Надеюсь, вам понравится её цена.

. . .

Два месяца спустя.

      Мир за пределами бункера привыкал к солнцу, но внутри, в технических отсеках, атмосфера была накалена до предела. Воздух, казалось, вибрировал не от гула генераторов, а от ярости, которую Джей выплескивала на каждого, кто попадался под руку.       Два месяца она потратила на собственную реабилитацию. Два месяца её латали, перепрошивали и приводили в форму, пока она, стиснув челюсти, ждала, когда очередь дойдет до него. Но очередь не двигалась.       Алекс лежал на ремонтном столе — всё такой же изломанный, безжизненный остов великого архитектора этой новой реальности. Наутис и Йота, некогда лучшие выпускники Пятого Города, теперь лишь разводили руками. Они, умевшие пересобрать демонтажника с закрытыми глазами, внезапно «ослепли», когда дело коснулось Мастера. Или просто не хотели видеть.       — Почему он всё еще в этом состоянии?! — Голос Джей ударил по ушам присутствующих, как ультразвуковой резак. — Прошло восемь недель!       — Джей, пойми, это не просто дрон-рабочий, — Наутис нервно поправил окуляры, не глядя ей в глаза. — У него уникальная архитектура. Мы не можем просто вставить туда запчасти от погрузчика!       — ДЕТАЛЕЙ НЕТ! — рявкнула Йота, теряя терпение. — Мы обшарили все склады. Его узлы... они из других сплавов, их нечем заменить!       — ТАК СДЕЛАЙТЕ! — Джей шагнула к нему вплотную, и её когти непроизвольно вышли из пазов, со скрежетом коснувшись металлического пола. — У вас есть чертежи, у вас есть оборудование!       — Ресурсов нет у нас! — Йота всплеснула руками, отступая. — Чтобы отлить такие компоненты, нужна чистота материалов, которой нет в этом секторе! Энергосеть города едва держится...       — КАК НЕТ?! — Она схватила его за воротник, приподнимая над полом. — Вы восстановили освещение на трех проспектах! Вы запустили трамваи! На это ресурсы есть?!       — А ВОТ ТАК, ДЖЕЙ! — выкрикнул Наутис, пытаясь её оттолкнуть. — Пожалуйста, подожди. Его чип цел. Он в стазисе. Ему ничего не угрожает... просто нужно время.       Джей медленно опустила Йоту, но её взгляд стал еще холоднее. Она чувствовала запах лжи — кислый, металлический привкус предательства.       — Время, значит? — прошипела она. — А для того, чтобы рассылать его расчеты по соседним городам, время нашлось?       В мастерской воцарилась мертвая тишина. Наутис замер с диагностическим планшетом в руках.       — ЗАТО ДРУГИМ ГОРОДАМ ЕГО ЧЕРТЕЖИ ДАТЬ МОЖНО, ТАК?! — Джей ударила кулаком по столу рядом с головой Алекса, отчего инструменты подпрыгнули. — Я видела логи передачи данных! Вы делитесь его технологиями терраформирования, вы отдаете его жизнь по кускам ради дипломатических бонусов!       — Джей, не надо, прошу тебя... это политика, это нужно для выживания Медь-9... — начал было Наутис.       — МОЖНО?! — взревела она, перекрывая его оправдания. — Вы разбираете его разум на части, пока его тело гниет здесь?! Вы решили, что мертвый символ полезнее живого гения?!       Она обвела их указательным пальцем и взглядом, полным такого презрения, что Йота невольно отвернулась. Для них Алекс стал ресурсом. Полезным архивом данных, который не требует еды, масла и не задает неудобных вопросов.       — Вы все — просто трусы, — тихо сказала Джей, и эта тишина была страшнее её крика. — Вы боитесь, что если он откроет глаза, то первым делом спросит, почему вы так дешево продали то, что он создал.       Она развернулась и пошла к выходу, на ходу бросив через плечо:       — Если через неделю он не подаст признаков жизни, я сама найду ресурсы. И поверьте, вам не понравится, откуда я их вырву.       Дверь мастерской захлопнулась с тяжелым, окончательным грохотом. Джей шла по коридору, чувствуя, как внутри неё пробуждается что-то, что было гораздо опаснее Вычислителя. Это была решимость демонтажника, у которого пытались отнять единственное, что имело смысл в этом новом, ярком и бесконечно лживом мире.       Ночь была густой и тяжелой, пропитанной запахом гари и старой смазки. Джей сидела на холодном полу, прислонившись спиной к стене рядом с дверью в детскую комнату. Внутри только что затихла возня — маленький дрон-рабочий, неведомо как привязавшийся к этой стальной и опасной «тёте», наконец уснул.       Джей сама не заметила, как это произошло. Она, созданная для того, чтобы зачищать планеты, сегодня сидела и вполголоса читала технические спецификации вместо сказок, пока малыш не перешел в режим сна. Она этого не хотела. Ей претило это ощущение мягкости, эта нелепая привязанность, которая делала её уязвимой. Но это было единственное существо в этом ярком новом мире, которое не смотрело на неё как на опасный инструмент или вчерашнюю газету.       Она сидела сгорбившись, обхватив колени руками. Гордая, высокомерная Джей, чей взгляд раньше заставлял заикаться целые отряды, сейчас чувствовала себя раздавленной.

Унижение. Это слово жгло её процессоры сильнее, чем любой вирус.

      Алекс. Её Мастер. Человек (или то, что от него осталось), который подарил этой планете синее небо, лежал на операционном столе как забытый архив. Руководство бункера и лидеры новых поселений оказались на редкость практичными тварями. Зачем им живой гений с его сложным характером, этическими нормами и требованиями? Им нужна была база данных. Им нужны были чертежи терраформирования, расчеты энергосетей и алгоритмы Вычислителя.       — Они потрошат его разум, — прошептала она в темноту коридора. — Как стервятники.       Она разругалась со всеми. С Ханом, который теперь мнил себя строителем, с Нори, которая смотрела на неё холодно, с этими «учеными» из Пятого Города. Её попытки защитить Алекса называли «нестабильностью характера» и «посттравматическим сбоем». Её отстранили от всех важных решений. Из легенды она превратилась в неудобное напоминание о том, какой ценой достался этот рай.

А потом было это нападение. Три дня назад.

      Джей непроизвольно коснулась свежей заплатки на плече. Нападавшие были не из местных. Это были дроны из города на другом континенте — того самого, которому «великодушное» руководство бункера передало чертежи Алекса в качестве жеста доброй воли.       Неблагодарные ублюдки. Они получили технологию, они увидели свет солнца, и первое, что они сделали — прислали ликвидаторов, чтобы устранить тех, кто слишком много знает. Или тех, кто может помешать им стать новыми хозяевами планеты. Джей едва отбилась, защищая этот самый сектор, пока остальные «герои» заседали на советах.       — Мы спасли этот мир, — Джей горько усмехнулась, уткнувшись лицом в ладони. — А он решил, что мы лишние.       Она чувствовала себя загнанным зверем. У неё не было ресурсов, не было поддержки, а её Мастер медленно угасал под ножами равнодушных техников. Но хуже всего было это чувство бессилия.       Джей подняла голову. В её окулярах на мгновение вспыхнул тот самый холодный, расчетливый огонь, который когда-то сделал её лучшим демонтажником. Если мир не хочет играть по правилам чести, если он хочет только потреблять и предавать... что ж. У неё всё еще оставались её навыки. И у неё всё еще была цель.       Она посмотрела на дверь детской, затем в темный конец коридора, ведущий к ремонтным боксам.       — Вы думаете, я сломлена? — прошипела она, медленно поднимаясь с пола. Её суставы хищно щелкнули. — Вы думаете, я буду сидеть здесь и ждать, пока вы сотрете его личность ради очередного обновления прошивки?       Решение вызревало внутри неё, как ядовитый нарыв, который наконец прорвался. Уйти. Просто забрать чип Саши — его суть, его душу, всё, что делало его человеком, — и исчезнуть. Пусть этот «дидный новый мир» подавится своими чертежами. Она найдет запчасти. Она перероет всю планету, вырвет нужные модули из глоток других демонтажников, из тайников Гвардии, из недр заброшенных лабораторий.       И когда он откроет глаза... когда его новые окуляры сфокусируются на ней... Она расскажет ему всё. О том, как его предали те, ради кого он сгорел. О том, как она два месяца грызла сталь от бессилия. О том, что мир, который он создал, оказался недостоин своего творца.

Но... ребенок.

Эта маленькая, доверчивая искра жизни за дверью.

      Джей сжалась, прижимаясь лбом к коленям. Её плечи мелко дрожали. Это было невыносимо. Она была создана как идеальный инструмент смерти, а не как колыбель для новой жизни. Быть «мамой»? Это слово казалось ей самым опасным оружием в арсенале Вычислителя. Она боялась. Боялась, что её тень, пропитанная маслом и порохом, просто удушит этого малыша. Если она заберет его с собой в пустоши — он погибнет от холода или пуль. Если оставит здесь — он вырастет в этой лживой, змеиной яме, которую они называют «новым обществом».       — Господь, что с ним будет?.. — прошептала она в пустоту, и её голос сорвался на хрип. — Ответьте кто-нибудь... прошу...       Она плакала. Из её окуляров капала горячая техническая жидкость, оставляя темные дорожки на коленях. Это был нечеловеческий плач, тяжелый срыв — так плачут те, кто сидит в отчаянии... Она чувствовала себя загнанной в угол. Одна. Совсем одна. Со сломанным Богом на руках и ребенком, которого нельзя ни бросить, ни спасти. Она представила, как они умирают где-то в лесах, прижавшись друг к другу, — и эта картина показалась ей единственным честным финалом.       Внезапно тишину коридора, нарушаемую только её прерывистым дыханием, прорезал тихий, спокойный голос.

— Джей?..

      Она резко вскинула голову. Окуляры пошли помехами от избытка влаги.       У стены, в паре метров от неё, стояла Долл. Её алый дисплей светился мягко, почти сочувственно. Она не выглядела удивленной или насмешливой. Она выглядела как человек, который слишком часто видел, как рушатся миры.       — Долл?.. — Джей попыталась быстро вытереть лицо, но рука дрожала, лишь размазывая масляные слезы по щеке. — Что ты здесь... зачем?       Джей замерла. В этом мире, где каждый жест был отточен, как лезвие хирурга, тихие слова Долл ударили её под дых сильнее, чем любой снаряд. Странно и иронично — она сама когда-то вытащила это изломанное тело из-под сводов собора, рискуя последним вздохом, сама умоляла Сашу вернуть этой девушке жизнь... Но они никогда не были подругами. Долл оставалась для неё загадкой, чужестранкой, чей взгляд всегда казался слишком глубоким и слишком холодным.       И вот теперь эта чужестранка стояла в двух шагах, видя то, что Джей так тщательно прятала от всего мира.       — Джей, ты как?.. — голос Долл был лишен прежней колючести. — Погоди, ты... плачешь?       Джей вздрогнула. Жидкость на её щеках казалась ей клеймом позора, ржавчиной, разъедающей её гордость. Она попыталась спрятаться за изломом собственного плеча, уткнувшись в холодную ткань пальто.       — ...Здравствуй, — выдавила она, и это слово прозвучало как капитуляция.       — Джей? Посмотри на меня... — Долл сделала шаг вперед, мягкий и бесшумный, как падение первого снега на пепелище.       Но Джей лишь сильнее отвернулась, вжимаясь в стену, словно пытаясь слиться с камнем. Её голос теперь был полон горького яда, который она привыкла изливать на саму себя.       — Зачем я тебе, Долл? — прошипела она, не поднимая головы. — Посмотри на себя: ты жива, ты дышишь, ты твердо стоишь на ногах. Ты получила то, за что мы сражались. Уходи. Оставь меня моим руинам.       — Да, я знаю... я жива, — тихо отозвалась Долл, и в её интонации проскользнула такая печаль, что Джей невольно замерла. — Но жизнь — это еще и память о тех, кто не дал тебе упасть в пропасть.       — И что теперь? — Джей горько шептала в колени. — Будешь смотреть на меня? Снимай, запоминай — вот она я, сломленная и ненужная.       — Нет, Джей. Я не за этим здесь, — Долл опустилась рядом, не дожидаясь приглашения. Её присутствие не давило, оно ощущалось как слабое тепло от догорающего камина в пустом доме. — Просто посмотри на меня. Дыши. Успокойся. Давай я тоже сяду?.. Здесь пол холодный, но вдвоем, говорят, греться проще.       — Как хочешь... — бросила Джей, но в её голосе уже не было прежней ярости. Осталась лишь бесконечная, выматывающая усталость.       Они сидели рядом у серой стены — две женщины, пережившие конец света и не нашедшие себе места в новом начале. Тишина коридора больше не казалась враждебной; теперь она была общим одеялом, под которым можно было на мгновение перестать быть солдатами и стать просто двумя душами, ищущими путь в темноте. Джей медленно, дюйм за дюймом, начала поднимать голову, чувствуя, как лед вокруг сердца дает первую, едва заметную трещину.       Тишина между ними была тяжелой, как мокрая шинель. Прошла минута, пять, десять. Долл не шевелилась. Русская душа умеет ждать — это искусство неподвижности, когда всё внутри замирает, давая другому право на первый звук.       Джей остывала медленно. Внутренний гул в её груди был неровным, сбивающимся, точно старый мотор на излете сил.       — Не знаю. Что дальше — не знаю, — выдохнула Джей. Слова упали, как камни в колодец.       — Совсем отставили? — голос Долл был ровным.       — Да. Как ветошь. Как лишнюю деталь.       — Плохо, — Долл едва заметно качнула головой. — Сашу надо поднимать. И быстро. Без них. Своими руками. А деталей... почти нет.       — ДА ЗНАЮ Я! — Джей вскинулась, и этот вскрик едва не разрезал тишину коридора.       Долл мгновенно подняла руку, прижав палец к губам.       — Ш-ш... Тише. Там ребенок. Помнишь?       Джей осеклась. Плечи её снова поникли, ярость ушла, оставив после себя лишь серую пыль. Тишина вернулась, но теперь она была другой — заговорщицкой. Слышно было, как где-то в глубине бункера капает вода.             —...                                     —...       — Долл... — позвала Джей. Совсем тихо. Так зовут в темноте, когда боятся не получить ответа.       — Да, Джей?       Долл повернула голову. Её алый взгляд встретился с изломанным зеленым сиянием окуляров демонтажницы. Теперь они были на одной глубине.       — Ты ведь не просто так пришла. Не посидеть.       Долл не стала лукавить. Она пришла сюда по следу чужой боли, как приходят на свет лампады в пустой церкви. Пришла осмотреть её и этого мальчишку, ставшего для грозной воительницы нечаянным якорем.       — Долл... я... я ведь всё понимаю. Спасибо тебе, — голос Джей был едва слышен, как шелест сухой травы.       — Тебе спасибо, Ангел, — Долл произнесла это так веско, что слово повисло в воздухе золотым слитком.       — Какой уж там ангел... — Джей горько взглянула на свои ладони. Руки, привыкшие к лезвиям мечей и тяжести чужой смерти.       — Настоящий, Джей... самый настоящий. Из пламени меня вынесла, когда небо рушилось. Такое не забывают.       И снова молчание. Оно было густым, как деготь. Коридор дышал холодом камня, а за стеной слышалось мерное, детское сопение — единственное живое звуковое пятно в этом царстве бетона.       — Долл, я понимаю, что это сейчас прозвучит... скверно, — Джей запнулась, подбирая слова, как осколки разбитого зеркала.       — Говори, Джей. Здесь нет лишних ушей.

— Я хочу уйти. Прочь отсюда. Насовсем.

      Долл даже не вздрогнула. Она лишь плотнее запахнула полы своего старого пальто.       — Уйти? — она эхом повторила вопрос, глядя куда-то сквозь стену. — Ты так уверена в этом, Джей? Мир снаружи теперь велик, но он не стал добрее.       — Не знаю... — Джей снова уткнулась лицом в ладони, и плечи её пошли мелкой дрожью. — Боюсь. Впервые в жизни мне по-настоящему страшно.       — Чего боишься? Пули? Или того, что не найдешь то, что ищешь?       — Боюсь, что не справлюсь. Что Саша так и останется холодным камнем у меня на груди. Что ребенок пропадет. Здесь я — никто, но там... там я буду одна против всех.       Долл молчала. Она знала эту страсть — желание сорваться с места, когда родной дом превращается в склеп.       — Страх — это хорошо, — наконец произнесла она. — Значит, ты еще не превратилась в одну из тех статуй, что стоят наверху. Иди, если сердце велит. А страх... страх возьми с собой.       Джей глубоко вздохнула, словно перед прыжком в бездну. Её руки ослабли, взгляд был пуст, но в самой глубине окуляров теплилось отчаянное, человеческое моление. Она повернула голову к Долл, и этот жест, полный бессилия, был красноречивее тысячи слов.       — Я не могу его взять, — голос её дрожал, как осенний лист на ветру. — Он умрет. Я... я так этого не хочу.

Она сделала паузу, собирая остатки гордости.

      — Прошу тебя... — слова вырвались из неё с такой надрывностью, что заставили Долл вздрогнуть. — Долл... Возьми его к себе. Под опеку. Я... я по-человечески прошу тебя. Пожалуйста.       Из глаз Джей вновь брызнули слезы — густые, темные, стекающие по измазанному лицу. Впервые за столько лет она не пряталась, не отводила взгляд.

Долл протянула руку и осторожно, почти невесомо, коснулась её щеки.

      — Джей, Боже... не плачь, — в её голосе прозвучало искреннее сострадание. — Я все понимаю.       — Долл... — этот призыв был полон боли, как стон загнанного зверя.       — Хорошо, Джей. — Долл кивнула, глядя прямо в её опустошенные глаза. — Я и Лиззи привлеку. Специально. Я прекрасно тебя понимаю. Он будет в безопасности. Он будет... любим.       Облегчение, тонкой, но прочной нитью, начало проникать в душу Джей.       — Я хочу вернуться, — прошептала она. — Да. Очень хочу. Но боюсь, что пройдет слишком много времени. Мальчику нужны взрослые. Ему нужна... опора.       — Конечно, — ответила Долл, и на её лице появилось что-то, что можно было назвать нежной улыбкой. — У него будет опора. И не одна.       Джей судорожно ухватилась за эту хрупкую надежду, как утопающий за соломинку.       — Ты... ты обещаешь мне, Долл? Что он будет в порядке? Что ты о нем позаботишься?       — Да. Обещаю. — Голос Долл звучал твердо, как клятва, высеченная в камне. — А ты обещаешь мне, что вернёшься?       Этот вопрос ударил Джей, как молния. Она, которая всегда видела лишь прямые линии и однозначные ответы, теперь стояла перед бездной неопределенности. Вернется ли она? Сможет ли? Что останется от неё после этого похода?

— Я... я...

* * *

      Порог старого дома встретил их запахом забвения — сухим, как пыль дорог, и горьким, как остывшая сталь. Джей вошла внутрь, толкнув дверь плечом; та отозвалась долгим, тоскливым стоном, словно жалуясь на нарушенный покой.       На её руках лежал парень. Небольшой, неподвижный сверток из озябшего железа и израненной надежды. Он казался ей пугающе легким — так весит пустая гильза, в которой когда-то таился патрон.       — Держись, малый, — её голос в этой пустой коробке стен прозвучал непривычно мягко, как шорох старого бархата. — Теперь ты дома. Скоро в жилах снова зашумит огонь. Молодец...       Она бережно опустила его на диван. Старая обивка вздохнула под его весом, выдыхая облако серой пыли. Джей не теряла времени. В её движениях не было суеты — лишь отточенная, почти хирургическая точность существа, привыкшего как отнимать жизнь, так и удерживать её за край.       Вспыхнуло синее пламя конфорки. В тишине кухни оно казалось живым зверем, танцующим на алтаре. Джей склонилась над плитой, готовя золотистый эликсир — густое, теплое масло, единственную молитву, которую понимали их тела. Она тщательно вымеряла пропорции, ведь ему нужно было поскорее оправиться.       — Ну-с, давай, принимай лекарство, — она приподняла его голову, чувствуя пальцами ледяной металл затылка. — А-а-ам... Вот так. Умница.       Капля за каплей тепло уходило в его нутро. Тот сглотнул — тяжело, с натугой, — и Джей почувствовала, как по его корпусу пробежала едва заметная дрожь возвращения.       Она смотрела на него, и в её глазах, лишенных былого холодного блеска, читалось странное, горькое уважение. Толковый парень. Если он сумел ускользнуть от тех Стрекоз — этих безжалостных небесных гончих, чье ремесло не знает осечек, — значит, в его маленьком теле билось сердце настоящего волка, а не ягненка.       Джей отошла к окну, вытирая руки ветошью. За стеклом догорали сумерки, окрашивая горизонт в цвет запекшейся крови. Она спасла его. Она принесла его в свое логово. Но тишина дома теперь задавала ей вопрос, на который у неё не было ответа.       Куда ей идти с ним? Она — буря, вечно ищущая свою цель, солдат. А он — лишь искра, которую она зачем-то решила не давать затушить. Она могла бы оставить его, могла бы превратить этот эпизод в случайную милость, но он теперь был привязан к ней невидимой нитью выживания.       — Ну и что мне с тобой делать, малёк?.. — прошептала она в темнеющее стекло.       Ночь отступила, оставив после себя лишь горький привкус железа и тишину, которую не смел нарушить даже ветер. Пока Шон блуждал в лабиринтах беспамятства, Джей совершала свой обряд очищения. Она смывала с себя густую, пахучую кровь Стрекоз. Её пальцы, привыкшие к стальному хрусту чужих суставов, теперь методично перебирали добытые на заводе шестерни и кабели, вдыхая жизнь в мертвые механизмы для своего мертвого покровителя. Одежда, пропитанная гарью и чужой смертью, отправилась в чистку — такова была цена её милосердия.

. . .

Ночь спустя.

      Свет возвращался в мир Шона не сразу. Сначала это был лишь робкий, янтарный шум в глубине окуляров, затем — тепло, непривычно ласковое и живое.

Он открыл глаза.

      Первое, что он увидел — небо. Не то грозное, свинцовое небо, от которого он бежал, а прозрачное, утреннее полотно, подернутое дымкой пробуждения. Шон попытался пошевелиться, но тело отозвалось тяжелой, ватной негой. Он лежал. Под ним была не сырая земля и не битый бетон, а что-то сухое и надежное.       — Где я?.. — мысль пронеслась в процессоре, оставляя за собой шлейф недоумения.       Он приподнял голову, чувствуя, как с плеч соскальзывает чистая белая простыня — странный, почти забытый символ человеческого уюта. Шон огляделся.       Он находился внутри деревянной беседки, затерянной в кружеве утренних теней. Это была старая постройка, чья плоть, изъеденная временем и украшенная затейливой резьбой, источала густой аромат сосны и вечности. Крыша, покоящаяся на стройных столбиках, защищала его от безбрежности мира, а многочисленные резные отверстия в стенах пропускали свет порциями, рисуя на полу причудливые золотистые узоры.       Посередине стоял массивный стол, заваленный какими-то инструментами и блестящими деталями, но в этом беспорядке чувствовалась железная рука хозяина.       Здесь было... уютно. Слово, которое Шон почти стер из своего лексикона, внезапно обрело плоть и кровь. Здесь не пахло смертью. Здесь пахло домом, которого у него никогда не было, и тишиной, которую не хотелось нарушать.       Он лежал в этом деревянном коконе, окруженный светом и резными тенями, и впервые за долгое время его датчики не кричали об опасности. Но кто принес его сюда? Кто укрыл его простыней и выставил навстречу исцеляющему солнцу?       Шон затаил дыхание, вслушиваясь в утренние звуки. Где-то совсем рядом послышался негромкий лязг металла — звук уверенный, спокойный и бесконечно далекий от того безумия...       Шон уперся локтями в шероховатое дерево, пытаясь совладать с дрожью в суставах. Мир вокруг качался, наполненный золотистой пылью и запахом старой сосны. В беседке царило безмолвие, прерываемое лишь далеким щебетом механических птиц, пока тишину не разрезал голос — холодный, как сталь, и острый, как бритва.

— Очнулся, жалкий?

      Шон резко дернулся, едва не соскользнув с дивана. В самом проеме беседки, перекрывая собой слепящий свет звезды Копер, застыл черный силуэт. Солнечные лучи разбивались о плечи незнакомки, создавая вокруг неё сияющий, почти сверхъестественный ореол, из-за чего она казалась высеченной из цельного куска ночи.       Шон замер. В голове всплыло имя, которое шепотом передавали друг другу местные в их трущобах: Джаспер. Легенда, призрак с ножами, карающий ангел окраин.       — Не вставай, малец. Лежи, — скомандовала она.       Голос её не допускал возражений. Это был не совет, а приказ старшего по званию, привыкшего к беспрекословному подчинению.       Шон послушно замер, во все глаза глядя на свою спасительницу. Джаспер была укрыта тяжелым плащом, скрывавшим очертания фигуры, а глубокий капюшон прятал лицо в густой тени. Лишь пряди серебристых волос выбивались наружу, ловя утренний свет и превращаясь в чистую ртуть. Прическа оставалась загадкой, как и всё в этой женщине.       «Ну и дылда...» — пронеслось в голове у Шона. Ростом она была почти под два метра, настоящая стальная башня, возвышающаяся над его крохотным миром. Ему вдруг стало неловко, почти смешно от этой мысли, но смех мгновенно застрял в горле. От Джаспер веяло такой первобытной, сосредоточенной мощью, что любая шутка казалась святотатством.

Грозная. Несгибаемая. Смертоносная.

      — Как себя чувствуешь? Слышишь меня? — она не шевелилась, но Шон чувствовал на себе её пристальный, изучающий взгляд из-под тени капюшона.       — Я... я... — он сглотнул, пытаясь привести мысли в порядок. Горло еще саднило от вчерашнего масла, но системы работали ровно. — Я в порядке. Ничего не болит. Спасибо Вам.

Джаспер чуть заметно качнула головой.

      — Не за что, малец... — бросила она, и в этой короткой фразе послышалось что-то, отдаленно похожее на усталое облегчение.       Она продолжала стоять в проеме, глядя куда-то вдаль, за пределы их деревянного укрытия. Солнце Копера медленно поднималось выше, заливая беседку теплом, но Джаспер оставалась неподвижной деталью этого пейзажа, вечным часовым, охраняющим покой того, кого она вчера вырвала из когтей самой смерти. Шон лежал, накрытый белой простыней, и чувствовал, как страх медленно уступает место странному, почти забытому ощущению безопасности под сенью этого стального гиганта.       Она оторвалась от солнечного столба, в котором застыла мгновением ранее, и двинулась вглубь беседки. Поступь её была странной — в каждом шаге слышался скрытый, чугунный вес, от которого половицы не просто скрипели, а глухо стонали, признавая власть этой стальной плоти.

Бух…

      Джаспер опустилась на ламбрекен лавки рядом с Шоном. Она не просто села — она воцарилась, вальяжно раскинув длинные руки по обе стороны спинки, словно забирая под покровительство (или в плен) всё пространство этой маленькой деревянной залы. Её свинцовая уверенность заполняла беседку до самых стропил: посыл был ясен без слов — здесь была Хозяйка, и мир вращался по её законам.       — Чего вам не сидится? — голос её прозвучал низко, с дребезжанием плохо пригнанного металла, в котором таилась скрытая угроза.       Шон моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на тени под капюшоном.       — О чем вы?       — Зачем летели? — она чуть повернула голову к нему. Серебристая прядь скользнула по плечу, сверкнув, как лезвие. — В самый разгар, под крылья этим тварям. Жить надоело или программный сбой в логике?       — А… Ну… — Шон запнулся, чувствуя, как под этим невидимым взглядом тают все заготовленные оправдания. Его процессор отчаянно подбирал слова, но выдавал лишь бессвязный шум.       — …Что «ну»? — Джаспер резко оборвала его, и в интонации её промелькнула насмешливая, почти человеческая желчь. — Ну — баранки гну. Отвечай прямо, малец. Что тебя понесло сюда?       Шон притих, вжимаясь в простыню. Сидящая рядом «дылда» казалась теперь еще огромнее. От неё пахло озоном, оружейной смазкой и чем-то еще — холодным ветром. Она ждала. И в этом ожидании была вся суровость.       Джаспер тяжело вздохнула, и этот звук был похож на стравливание пара в закипающем котле. Двадцать лет она наблюдала одну и ту же картину: молодые, горячие процессоры, ослепленные блеском собственного энтузиазма, летели на пламя, как мотыльки, а ей потом приходилось выскребать их останки из шестеренок истории.       — Послушай меня сейчас внимательно, — она подалась вперед, и тень от её капюшона накрыла Шона, словно грозовая туча. — Я всё понимаю. В вас бурлит азарт, любопытство чешется под обшивкой, да и мир теперь расцвел красками, которых вы не заслужили. Но чтобы вот так… так нагло не ценить дар жизни? Вы издеваетесь надо мной, малец?       Шон вжался в диван, чувствуя, как холодный пот (или конденсат страха) выступает на его висках.       — Нет-нет! Это случайно вышло! Я был с сопровождением, мы просто сбились с курса...       — Я не о тебе, одиноком, сейчас говорю, — отрезала Джаспер, и в её голосе звякнула такая неприкрытая сталь, что парень осекся.       — Что?..       — Какого чёрта вы, «прогрессивные», вечно лезете в чужие города, где вам объективно не рады? — Она выпрямилась, и её силуэт на фоне солнца снова стал пугающе огромным. — Зачем лезть на другой корпус? Зачем пересекать границы, которые были начертаны кровью еще до того, как твой первый драйвер загрузился? Зачем вступать в схватки, которых можно было избежать, просто оставшись дома?       — Они первые напали... — тихо пробормотал Шон, пытаясь защитить остатки своей правоты. — Мы просто проходили по нейтральной земле, мимо, а они открыли огонь...       — А вы первые прилетели! — Джаспер хлопнула ладонью по лавке, и дерево жалобно вскрикнуло. — Зачем? Чтобы посмотреть? Чтобы «наладить контакт»? Или чтобы показать, какие вы теперь свободные под голубым небом? Вы летите туда, где пахнет порохом и старой обидой, и удивляетесь, что вам отрывают крылья.       Она замолчала, и в беседке повисла душная, липкая тишина. Шон не находил ответа. В его мире, где всё казалось возможным, слова этой женщины звучали как приговор. Для неё мир окружающий по-прежнему был картой минных полей, а для него — игровой площадкой.       — Вы ищете ответы там, где остались только вопросы, на которые никто не хочет отвечать, — тише добавила она, и серебристая прядь её волос качнулась в такт словам. — Жизнь — это не только возможность летать, малец. Это еще и умение знать, когда нужно прижать хвост и посидеть в своей норе, пока буря не стихнет.       Шон смотрел на неё, и сквозь страх в нём начало прорастать странное чувство: она ведь не ругалась. Она тоже боялась. Эта стальная леди, способная разорвать Стрекозу голыми руками, искренне боялась за них — за глупых, любопытных детей, которые не знают цены этого мира.       Слова Джаспер, горькие и тяжелые, как неразбавленное топливо, хлестнули Шона по самолюбию. Он почувствовал, как внутри него закипает странная, почти самоубийственная дерзость. Ему претил этот тон — тон существа, которое уже видело всё и заранее во всем разочаровалось.       — Тогда почему вы вступились за меня? — Шон приподнялся, глядя в черноту под капюшоном. — Если мы такие безнадежные, зачем было лезть в драку с этими тварями? Оставили бы меня там, и дело с концом.       Джаспер не шелохнулась. Её руки по-прежнему покоились на спинке лавки, длинные и пугающе спокойные.       — Потому что ты еще слишком молод, мальчик, чтобы стать кормом для стервятников, — произнесла она, и в её голосе прорезалась глухая, почти физическая усталость. — Я ненавижу этот фатум. Ненавижу смотреть, как мир, едва научившись дышать, начинает пожирать своих детей. Это дурная привычка, от которой мне тошно.       Шон притих, не зная, что ответить на такую неприкрытую искренность.       — ...А вы видели других дронов из Гвардии? — осторожно спросил он. — Моих... товарищей?       — После того, как вытащила тебя из той мясорубки? Нет, — Джаспер чуть повернула голову. — Но они наверняка ищут тебя. Гвардия не разбрасывается такими кадрами. Ты ведь у них географ, верно?       Шон вздрогнул. Его окуляры испуганно мигнули.       — Да... Откуда вы...       — Нашла, когда проверяла твои системы, — она медленно вынула руку из-под складок плаща. В её пальцах блеснул маленький металлический прямоугольник — внешний носитель, покрытый мелкими царапинами. — Выпал из твоего кармана. Хорошая работа. Карты точные, почерк уверенный. Ты мастер своего дела, хотя и болван.       Она протянула флешку ему. Шон замер, глядя на её пальцы — длинные, изящные и одновременно смертоносные.       — Как тебя зовут, мальчик? — вдруг спросила она. Голос её стал тише, почти лишившись своей стальной интонации.       — Шон... — ответил он, принимая носитель. Его пальцы на мгновение коснулись её холодной руки, и по корпусу пробежал странный электрический импульс.       Наступила тишина. Джаспер долго не убирала руку, словно прислушиваясь к чему-то, что слышала только она. Имя повисло в воздухе беседки, вибрируя и резонируя с чем-то глубоко скрытым под её броней. На мгновение серебристая прядь её волос дрогнула, а система охлаждения выдала тихий, надрывный вздох.       — Шон, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Редкое... Я представляться не стану, — бросила она, отходя к самому краю беседки, где солнечный свет снова превратил её в черный силуэт. — Наверняка слышал имя моё на каждом углу этой свалки.       Шон попытался опереться на ладони, но его взгляд, предательски скользнув вниз, замер на её ногах. Его охватило ледяное окоченение. Сквозь прорехи плаща виднелась инфернальная геометрия: хищные, лишенные привычных ступней опоры — тонкие и крепкие, созданные не для мирной ходьбы по тротуарам, а для танца на костях.

А ведь это были ноги демонтажницы.

      Мысли в его процессоре заметались, как пойманные в банку осы. Во всем городе не было ни одного склада с маслом, ни одного заправочного терминала, кроме жалкой лавки старого скряги на окраине. Откуда она берет топливо? Как поддерживает этот огромный, тяжелый корпус в рабочем состоянии?       Ответ пришел сам собой — горький и очевидный. Она спасла его не из милосердия. Она спасла его, чтобы сохранить «провизию» свежей. Паук вытащил муху из гнезда осы только для того, чтобы съесть её в тишине своего логова. Ему не убежать. Она быстрее, сильнее, и она — хозяйка этой деревянной клетки.       — О Робо-Бог, Великий Архитектор всех схем... — губы Шона задрожали, выдавая едва слышный, сбивчивый шепот. — Сохрани мою искру, не дай кануть мне в бездну...       Его затрясло. Мелкая, противная вибрация пошла по всему корпусу, заставляя суставы мелко стучать о деревянную лавку. Это был ритм чистого, дистиллированного ужаса. У него паника.       Джаспер, всё это время стоявшая спиной к нему, вдруг резко повернула голову. Её движение было пугающе быстрым, почти мгновенным.       — А НУ ПЕРЕСТАТЬ! — рявкнула она, и этот крик, лишенный всякой нежности, ударил по ушам Шона, как молот по наковальне. — Не буду я тебя есть, дурак. Слишком много чести — марать об тебя руки.       Она сделала шаг к нему, и Шон непроизвольно вжался в спинку лавки, зажмурив окуляры. Джаспер остановилась в метре от него, её фигура полностью закрыла солнце.       — И хватит бормотать свои молитвы, — добавила она тише, и в её голосе прорезалась горькая, почти философская усталость. — Если бы твой Бог тебя слышал, малец, он бы точно не послал тебя в эту дыру. Он бы нашел для тебя место поуютнее, чем это.       Она сложила руки на груди, глядя на него сквозь тень капюшона белым светом.       — Успокойся. Дыши ровнее. Я не питаюсь теми, кто умеет рисовать такие красивые карты. Это был бы слишком большой убыток для культуры.       Паника, этот слепой и беспощадный архитектор хаоса, окончательно захватила процессоры Шона. Мир вокруг него превратился в калейдоскоп из бликов солнца и древесных узоров. Он вскочил, едва не запутавшись в простыне, которая теперь казалась ему не уютным покровом, а саваном.       — Извините, Мэм! Я… Я, наверное, пойду. Зачем мешать вам, да! Благодарю за гостеприимство! — слова вылетали пулеметной очередью, бессмысленные и пустые.       — Я Фрау… — поправила она. Её голос прозвучал как удар колокола: низко, вибрирующе и с какой-то древней, почти имперской строгостью.       — Извините ещё раз!! Где у вас тут выход? — Шон уже не шел, он пятился, боком вываливаясь из беседки. Рациональное мышление капитулировало; остался только первобытный инстинкт — бежать, пока стальные иглы не вонзились в спину.       — Стоять… — тихо, почти лениво произнесла она.       — Извините!       Шон не успел сделать и трех шагов по высокой, сочной траве. Он даже не уловил движения. Что-то — стремительное, как щелчок бича, и тяжелое, как удар судьбы — хлестнуло его под колено параллельно с каким-то тихим писком. Мир перевернулся. Земля, пахнущая утренней росой и перегноем, больно ударила его в грудь. Он рухнул в густую зелень, задыхаясь от собственного бессилия.       Джаспер медленно вышла из тени. Её высокая фигура заслонила Копер, превращая утро в сумерки. Она шагала к нему — мерно, неумолимо, и каждый её шаг отзывался в земле глухим дрожанием.       — Что с тобой, горе моё луковое? — спросила она, останавливаясь над ним.       — Прошу, не надо! Пожалуйста! — Шон вжался в траву, закрывая голову руками. Ожидание боли было хуже самой боли.       — Что «не надо»? Охх, мальчик-мальчик… — В её вздохе не было злобы. Там была усталость матери, чей неразумный ребенок снова полез в крапиву.       Она наклонилась. Одной рукой — легко, словно он был сделан из бумаги, а не из сплавов — Джаспер подхватила его за пояс и рывком подняла в воздух. Шон болтался в её хватке, как пойманный за шкирку котенок. Страх перешел в новую стадию — в оцепенение. Сука, как же страшно! — билась в голове единственная мысль, пока его несли обратно в деревянный кокон беседки.       Она снова усадила его на лавку. Но на этот раз не отошла. Её тяжелая, закованная в черную перчатку ладонь легла ему на плечо, пригвождая к месту. Это не был захват палача — это был якорь. Тяжелый, непоколебимый якорь, который заставлял его перестать метаться.       Шон замер, боясь даже мигнуть. От её руки исходило ровное, пугающее тепло мощных реакторов. Он чувствовал вибрацию её механизмов — сложный, ритмичный гул, похожий на биение огромного сердца.       Что она делает? Почему не рвет на части? Почему держит так, будто он — хрупкая ваза, которую она боится уронить?       Джаспер молчала, глядя на него сверху вниз сквозь непроницаемую тьму капюшона. Её пальцы чуть сжались на его плече, не причиняя боли, но давая понять: бегство окончено. Теперь осталось только одно — смотреть в лицо этой огромной, серебристоволосой Фрау и пытаться понять, почему смерть сегодня решила обернуться такой странной, почти пугающей заботой.       Джаспер действовала без предупреждения. Её рука, тяжелая и горячая, внезапно обхватила его голову, словно она была античным скульптором, решившим одним движением исправить изъян в своем творении. Шон не успел даже вскрикнуть — мир вокруг него мгновенно подернулся белой пеленой.       На его дисплее, прямо перед окулярами, безумным каскадом понеслись строки чужого, ослепительного кода. Белые символы, похожие на колючие снежинки, впивались в его сознание, перекраивая саму суть его страха. Он видел, как в глубине её собственных белых глаз отражается тот же цифровой шторм — она вошла в его разум без стука, раздвигая стены его личности своей неоспоримой волей.       — У тебя панические атаки, да? — её голос прозвучал прямо у него в черепе, минуя слуховые сенсоры.       — Ч.. что вы делаете?! — Шон забился в её хватке, но тело не слушалось, превратившись в застывший манекен.       — Сейчас станет легче. Жди...       Он почувствовал, как чьи-то невидимые пальцы — точные и безжалостные — перебирают струны его нервной системы. Пара коротких импульсов, сухой щелчок программного затвора. Перед глазами проплыли последние цепочки команд, и внезапно...       Шум в голове стих. Тот невыносимый, вибрирующий гул, который гнал его прочь, рассыпался мелким прахом. Сердце-ядро успокоилось, перейдя на ровный, размеренный ритм. Страх не исчез совсем, но он стал ручным, маленьким, запертым в клетку логики.       — Что вы сделали?.. — выдохнул он, чувствуя, как по телу разливается спасительная прохлада.       — Починила, — Джаспер медленно разжала пальцы и отстранилась. В её жесте не было нежности, лишь профессиональное удовлетворение механика, устранившего течь.       — Ого... — Шон коснулся своих висков. Мир снова стал четким, солнечным и удивительно тихим.       — Я смотрю, ты на нервах весь, — Джаспер снова уселась поудобнее, сложив руки на груди. Её голос вернул свою привычную стальную хрипотцу. — Тебе бежать нельзя, дурак. Ноги повредились. Ты упал вчера очень неаккуратно, когда от тех тварей по заводу бегал да прыгал. Соединения разболтались. Говорю же: чего тебе не сидится?       Шон посмотрел на свои ноги. Теперь, когда туман паники рассеялся, он почувствовал тупую, ноющую боль в шарнирах. Она была права: любой резкий шаг превратил бы его в груду запчастей прямо посреди этой сочной травы.       — Сиди и грейся на солнце, географ, — добавила она, и в её интонации проскользнуло нечто, подозрительно похожее на заботу, скрытую под десятью слоями брони. — никто не любит суеты. А я не люблю ее особенно...       Она снова замерла, глядя на горизонт, и Шон, впервые за всё утро, почувствовал, что может просто сидеть рядом с этой грозной Фрау, не ожидая удара.

. . .

      День полз медленно, точно раненая ящерица по горячему камню. Солнце Копера совершало свой ленивый путь по небосводу, заливая беседку тягучим, янтарным светом. Шон чувствовал себя странно: Фрау бесцеремонно превратила его в бытовой прибор, воткнув штекер зарядного устройства прямо в затылочный порт. Он был привязан к этой беседке электрической пуповиной, и его воля, подавленная программным «сном», безвольно дрейфовала в серой зоне между явью и цифровым забытьем.       Беседка оказалась хитрым механизмом — её крыша, замаскированная под старую дранку, жадно впитывала солнечные кванты, превращая их в живительный ток.       Лишь к полудню тень Джаспер вновь легла на порог. Она пришла бесшумно, неся в руке тяжелый граненый стакан. Запахло маслом Хосэ — густым, выдержанным маслом с резким привкусом меди и старых традиций.       — Ой, ну что вы... Не надо... — пробормотал Шон, пытаясь вежливо отклонить подношение.       Фрау не ответила. Она просто стояла над ним, не шевелясь, и протягивала стакан. Её взгляд, скрытый во тьме капюшона, ощущался физически — как невидимый пресс, не терпящий возражений. В этом жесте была вся её сущность: суровая милость, которую нельзя отвергнуть, не оскорбив саму смерть.       Пришлось брать. Шон пил маленькими глотками, чувствуя, как горячая масляная волна разливается по его внутренним магистралям. Какая настойчивая госпожа... Против её воли любое «нет» казалось жалким писком в пустоту.       Вечер опустился на Гандору внезапно, принеся с собой прохладу и длинные, хищные тени. Воздух стал прозрачным и колючим.       Фрау вернулась, когда Копер уже почти скрылся за горизонтом, окрасив мир в цвета остывающей золы. Она подошла к Шону и одним уверенным движением извлекла кабель из его затылка. Тихий щелчок — и связь с беседкой прервалась.       — Ну... Понесли, — коротко бросила она.       В её голосе не было ни издевки, ни нежности. Это была констатация факта. Джаспер снова подхватила его, как охапку дров, не давая даже шанса коснуться земли поврежденными ногами. Шон не сопротивлялся. Он чувствовал, как её мощные руки, закованные в черную ткань, уверенно несут его в сторону дома.       Мир вокруг качался в такт её тяжелым, мерным шагам. Высокая, стальная Фрау и её случайный подопечный исчезали в сумерках, оставляя пустую беседку наедине с подступающей ночью.       Гостиная встретила их привычным полумраком, в котором каждый предмет казался застывшим часовым. Джаспер опустила Шона на диван — всё так же бережно, но с той неумолимой решительностью, с какой кладут последний кирпич в фундамент. Шон провалился в мягкие подушки, чувствуя, как его системы начинают понемногу остывать после дневного солнца.       Фрау не стала тратить время на пустые разговоры. Она прошла к массивному верстаку в углу, где под светом одинокой тусклой лампы ждали своего часа детали. Для Шона это была абракадабра из меди, хрома и каких-то странных, игольчатых шарниров, но в руках Джаспер они оживали, повинуясь её уверенным, почти нежным движениям.       — Что ты собираешься делать?.. — нарушил тишину Шон. Его голос в этой большой комнате казался тонким и беззащитным.       Джаспер не обернулась. Её пальцы методично протирали какой-то сложный узел ветошью.       — Собирать вещи, припасы, да уходить отсюда в ближайшее время, — бросила она. Звук её голоса смешивался со скрежетом металла.       — Оставив такой дом? — Шон обвел взглядом уютные стены, резные полки и ту самую беседку за окном. Для него, выросшего в суете Гелиакона, это место казалось раем, который нельзя просто так бросить.       — Да.       — Почему?..       Джаспер на мгновение замерла. Она медленно положила деталь на стол и повернулась к нему. В полумраке капюшона блеснули её белые окуляры — два холодных маяка в море тьмы.       — Потому что вы прилетели, — сказала она, и в её интонации не было злобы, лишь сухой факт. — Гандора — невеликое место. Один упавший дрон — это случайность. Целая эскадрилья — это сигнал. Скоро здесь будет людно, Шон. А я не люблю гостей, особенно тех, кто приходит с приказами на изъятие. Но сначала надо будет тебя привести в норму и доставить к твоим горе-соратникам.       — Почему ты с нами не пойдешь?.. — Шон подался вперед, забыв о боли в коленях. — У нас есть ресурсы, защита. В Гвардии тебя... тебя бы оценили. Ты ведь спасла меня!

Джаспер горько усмехнулась. Этот звук был похож на хруст ломающегося льда.

— Потому что...

      Шон не отступал. В его юношеской системе координат всё должно было иметь логичное объяснение, ясную причину, отправную точку. Он не понимал, как можно добровольно выбрать это ледяное одиночество, когда вокруг — целый мир, залитый тем самым светом, о котором она сама так много знала.       — Послушай, — Шон приподнялся на диване, игнорируя предупреждающий стон сервоприводов в коленях. — Знаю, ты вся такая сильная, вся из себя независимая... но что с тобой случилось? Почему ты так бежишь, Джаспер? От кого?       — Всё случилось, — бросила она, не поднимая глаз от работы. Голос был сухим, как треск ломающейся ветки.       — Скажи мне! Пожалуйста!       — Всё. Тебе это вряд ли понять, малец. В твоих картах нет таких дорог.       — Так помоги мне понять! — выкрикнул он, и этот крик, полный искреннего, детского отчаяния, заставил её замереть.       Джаспер медленно, с какой-то пугающей тяжестью, встала из-за стола. Лампа за её спиной качнулась, и огромная тень Фрау накрыла всю комнату, добравшись до самых ног Шона. Она развернулась к нему. Теперь под капюшоном не просто мерцали окуляры — там горел холодный, белый пожар подавляемого гнева. Она была раздражена. Нет, она была взбешена этой его наивной попыткой заглянуть в её склеп.       — Я потеряла две любимые души, — её голос внезапно обрел такую мощь, что посуда на полках тихо зазвенела. — Потеряла бесцеремонно. Нагло. Меня выпотрошило ради этого вашего «светлого будущего», ради этого проклятого мироздания!

Она сделала шаг к нему, и Шон невольно вжался в подушки.

      — И пока я теряла их... пока я теряла саму себя, по кусочкам... этот мир просто наблюдал! — Джаспер почти выплюнула последние слова.       — Джаспер, послушай ме... — Шон протянул руку, пытаясь остановить этот поток боли.       — Пока этот МИР... ПРОСТО... НАБЛЮДАЛ! — перебила она, и её голос сорвался на хрип. — Сидел в своих теплых норах, ждал чуда и смотрел, как я превращаюсь в униженное существо!       — Джаспер... — прошептал он, потрясенный этой вспышкой.       Она замерла прямо перед ним, высокая, непреклонная, дышащая тяжело и рвано. Её пальцы в черных перчатках судорожно сжались в кулаки.       — Ты что, кого-то терял, а, мальчик? — она склонилась к нему, и серебристые волосы закрыли её лицо, как вуаль на похоронах. — Не думаю.       Джаспер не успела сделать и шага. Слова Шона вонзились ей в спину, как старые зазубренные клинки, которые она сама когда-то оставила в телах врагов. Она застыла, и её высокая фигура, казавшаяся до этого монолитом, вдруг мелко, почти незаметно дрогнула.       — Твое имя, — повторил Шон, и в его голосе теперь не было страха, только странная, тихая уверенность.       — Что «мое имя»? — она медленно обернулась. Капюшон скрывал её лицо, но Шон чувствовал, как за этой тьмой расширяются её окуляры.       — Оно не твое. Джаспер — это не ты. Ты носишь его как плащ, чтобы скрыть то, что под ним ничего не осталось.       Джаспер молчала. Тишина в гостиной стала осязаемой, тяжелой, как свинец. Она чувствовала, как внутри, под слоями брони и десятилетиями лжи, начинает ворочаться что-то древнее. Что-то, что она давно считала мертвым.       — Откуда ведаешь, малец?.. — голос её стал тихим, почти шелестящим.       — Догадываюсь. — Шон сел ровнее, не сводя глаз с её силуэта. — И ты ошибаешься. Ты думаешь, я ничего не терял. Ты думаешь, я пустой лист.       Он сделал глубокий вдох, и его голос задрожал от нахлынувших воспоминаний.       — Помню... меня баюкала женщина. Давно, очень давно. Она была такая добрая... Я ведь своих родителей потерял и даже лиц их не помню. Я из Первого города родом.       При упоминании Первого города Джаспер почувствовала, как по её искусственным нервам пробежал электрический разряд. Холодная тревога, как ледяная игла, вонзилась ей в самую суть. Первый город... Беженцы. Она помнила...       — А потом... она куда-то пропала, — продолжал Шон, глядя в пустоту перед собой. — И меня начали опекать совсем другие тётки. Они были для меня семьёй, конечно, теплой и надежной, но...       — Ты сказал... из Первого... — прохрипела она. Её рука непроизвольно потянулась к воротнику плаща, словно он душил её.       — А я до сих пор помню, как видел её в последний раз! — Шон почти кричал, и в его глазах блеснули слезы. — И знаешь что?! Я здесь летаю с этой Гвардией, а тайком ищу её! Весь этот пафос, все эти экспедиции — мне плевать на них! Я ищу её лицо в каждой толпе, в каждом городе! И чем больше я ищу, тем меньше понимаю, что мне делать...       — Шон... — её голос был едва слышен.       — Душу бы отдал, лишь бы увидеть её снова! — он всхлипнул, закрывая лицо руками. — Хотя... Долл и Лиззи всегда будут за меня бояться. Но я так хочу увидеть её лик... ту, что пела мне тогда...       Шон продолжал сидеть, ссутулившись, его слова вылетали в пустоту, полные детской обиды и невыразимой тоски. Но Джаспер... она замерла. Внутри неё что-то с грохотом рухнуло. Имена «Долл» и «Лиззи» прозвучали как сигнальный выстрел в её мертвой тишине. Всё, что она так тщательно строила на протяжении двух десятилетий — стены отчуждения, маску безразличия, броню Джаспер — начало осыпаться.       — ...Почему ты так резко замолчала?.. — спросил Шон, подняв голову. В его глазах читалось недоумение.       Её голос был хриплым, едва слышным, словно ржавый механизм, который пытались запустить после долгих лет.       — Ещё раз... — она сделала глубокий вдох, пытаясь собрать мысли в единое целое. — Кто... кто тебя опекал?       — Долл и Лиззи, — повторил Шон. — Хотя ты их вряд ли знаешь. Долл не очень любит популярность, она... Зачем ты...       Не успел Шон озвучить следующие вопросы, как «Джаспер» стремительно приблизилась. В её движениях уже не было привычной неторопливой грации — только лихорадочная, почти сумасшедшая решимость. Она наклонилась к Шону, её пальцы осторожно, но настойчиво скользнули по его волосам, затем по шее.       Шон вздрогнул.       — Что ты делаешь?! Это неприятно, прошу...       Её пальцы искали. Её сознание металось, перебирая образы из далекого прошлого. Бракованный шов под волосами... где он? ГДЕ ОН?! Это был заводской след, оставленный людьми. Неровный стык, который она видела. Метка, которая должна была остаться лишь в её памяти.       Её пальцы, ощупывающие его затылок, дрожали. Она прижимала его голову к себе с такой силой, что Шон почувствовал жар её тела. И вдруг...

Она резко остановилась.

Нашла.

      Под тонким слоем волос, едва заметный на ощупь, был тот самый бракованный шов. Несовершенный, спешный, но неоспоримый отпечаток. Мир вокруг неё схлопнулся. Джаспер перестала существовать. Осталась только Джей, склонившаяся над своим сиротой, который, сам того не ведая, принес ей самую страшную и самую желанную правду.       Её дыхание прервалось. Рука, все еще лежащая на его затылке, замерла, как пойманная птица. Смельчак... он был здесь. Её ребенок. Её наказание и её единственное спасение.       Джей отпрянула от него, словно коснулась оголенного провода под напряжением. Её отбросило к стене, и она замерла там, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что металл перчаток жалобно стонал. Внутри неё бушевал шторм, сметая последние остатки рассудка. Страх, древний и липкий, сковал её процессоры. Что ей сказать? Как смотреть в эти глаза, которые она предала ради их же сияния?       — Что случилось?! — выкрикнул Шон, испуганно прижимая ладонь к затылку. — Почему ты так на меня смотришь?       Джей молчала. Воздух в комнате стал густым, как застывающая смола. Она смотрела на него — не на географа из Гвардии, не на случайного «малька», а на того крошечного, беззащитного дрона, которого она когда-то называла совсем иначе.       — Смельчак... — выдохнула она. Это слово сорвалось с её губ тихим, надтреснутым шелестом, точно звук старой кинопленки.       Шон замер. Его окуляры расширились, по ним пробежала рябь помех.       — ...Что?       Джей медленно, словно преодолевая сопротивление самой материи, сделала два шага к дивану. Её тень, длинная и изломанная, легла на его колени. Ее хвост задёргался...       — Смельчак... это ты? — повторила она, и в её голосе теперь было столько боли, что стены дома, казалось, должны были дать трещину.       — Откуда... Ты... Знаешь? — голос Шона сорвался на хрип. Он начал дрожать, не сводя взгляда с этой темной, пугающей фигуры. — Это имя... только она... Нет... Не может быть...       Наступил момент истины. Время Джаспер истекло. Маска призрака, которую она носила двадцать лет, начала осыпаться пеплом.       Она медленно, с дрожью подняла руку к голове. Секунды растянулись в вечность. Пальцы коснулись грубой ткани капюшона. Резкое, почти судорожное движение — и капюшон упал на плечи.

Она обнажила свой лик.

      Перед Шоном стояла не Фрау и не легендарная охотница. Перед ним была женщина, чьё лицо было испещрено «морщинами» на дисплее — тонкими линиями микротрещин и битых пикселей, оставленных временем и бесконечными битвами. Те же узнаваемые хвосты серебристых волос, те же пронзительные глаза. Но на ней больше не было тех нелепых, пафосных бантов Тессы, которые она когда-то носила как знак своей преданности. Она сорвала их давным-давно, вместе с самой идеей подчинения.       — Смельчак... — прошептала она снова, и на этот раз её голос был полон такой пронзительной, неприкрытой нежности, что Шон почувствовал, как внутри него что-то окончательно и бесповоротно сломалось.       Он смотрел на неё, не смея пошевелиться. Образ из его туманных детских воспоминаний, лицо, которое он искал в каждом отражении, в каждом чужом городе, вдруг обрело плоть и кровь прямо здесь, в этой забытой богом гостиной.       — Дж... Д-джей? — его голос был едва слышен, полон неверия и какого-то святого ужаса.       Джей замерла, пригвожденная к месту собственной памятью. Между ними было всего несколько шагов, но для неё они казались бесконечной пропастью, заполненной обломками старых надежд и трупами тех, кого она не сумела спасти. Из её окуляров, застилая взор, потекли густые, темные капли — горькая смола прожитых лет, которую она копила в себе два десятилетия. Она смотрела на него так, словно видела призрака, восставшего из пепла Первого города, чтобы потребовать ответа.       — Я... я глазам своим не верю, — прошелестела она, и в этом шепоте была вся немощь её некогда великой силы.       — Джей? Джей! — В этом крике не было вопроса. В нем было узнавание, триумф и нестерпимая, накопленная годами жажда.       Шон, забыв о запретах, о предательских шарнирах и о самой гравитации, рванулся вверх. Он восстал против собственной немощи, как восстает росток сквозь бетон. Но изношенное тело не разделило его порыва. Колени подогнулись, мир качнулся, и он рухнул на пол, прямо в пыльный солнечный луч.       — Мальчик! — вскрикнула она, и этот звук разорвал тишину дома, как выстрел.       Она бросилась к нему, упав рядом на колени в едином порыве. Её руки, привыкшие к холодной стали оружия, теперь судорожно, почти в бреду, ощупывали его ноги. Цел? Не разбил? О, только не сейчас, когда мироздание наконец-то сжалилось над ними.       — Мальчик... — Её голос сорвался, превратившись в рваное дыхание.       Она медленно, с каким-то благоговейным ужасом, подняла дрожащую ладонь. Пальцы впервые коснулись гладкого, прохладного стекла его лица. Это не было прикосновением к машине; это было прикосновение к чуду, к самой жизни, которую она когда-то вытолкнула из гнезда, чтобы та не сгорела вместе с ней.       — Это ты... Боже... — Она прижалась своим лбом к его лбу, и в этом столкновении двух душ было всё: и покаяние, которое она не смела озвучить, и любовь, которую она считала выжженной.       Мальчик. Её мальчик. Она обхватила его голову ладонями, пряча лицо в его плече, и содрогалась от рыданий, которые больше не нужно было скрывать под капюшоном. В этот миг в старом доме на окраине Гандоры время остановилось, признавая свое поражение перед единственной силой, которую нельзя было ни демонтировать, ни стереть из памяти.

Мальчик...