—

*** Я стоял на краю тротуара. Примёрз к земле, как лёд. Будь оно так реально, не удивило бы, а то от ноябрьской минусовой погоды лужи уже замёрзли. Долго ли стоял? А хрен его знает. В глазах было темно. Да и в пустыре этом тоже. Мимо меня по пустующей дороге вальяжно проехала легковушка, обжигая взгляд светом жёлтых фар. Серая Лада, у матери похожая была. Мне она покупала какую-то красную, марку уже не вспомню. Всё равно её разбил, по барабану теперь. Рёв мотора рассыпался в одинокое эхо, забирая с собой последние признаки жизни на этой улице. Ума не приложу, куда все ушли. Я глубоко вздохнул, взбодрив закуренные, заёбанные жизнью лёгкие. Сумерки окунули всё вокруг в ослепительный, мечтательный оттенок синего – а точнее, стену из панелек. Затхлых, обросших безнадёгой хрущёвок. Краем глаза я приметил негустой туман, что припудривал всё вокруг, как облако. Навевало тоску, да и дрёму тоже. Хотя сердцу всё-таки радостно. Радостнее обычного. Я уже и не помнил, зачем вышел из дома. Не помнил, как меня зовут. Понятия не имел, утро сейчас или вечер, а от часов толку ноль – батарейки сели, теперь правильное время показывают только дважды за день. Знал я только, что не так давно выпал первый снег. Долго он не продержался, совсем по-первоснежному. Накрапал тонюсеньким слоем и растаял, оставив после себя грязь и слякоть. Холод всё равно стоял собачий. Поздняя осень та ещё сволочь. Одет я был точно по погоде, не обессудьте – две пары штанов, пухлая куртка с какого-то секонда... и ненавистная вязанная чёрная шапка. Последнее, что осталось от отца после того, как он наглотался таблеток. Ладони мои всё ещё грелись в ярко-жёлтых резиновых перчатках с Цифрового Цирка. Возникал вопрос, как они вообще здесь оказались. Видимо, не всё дано мне знать. Так или иначе, теперь я на свободе. Я умудрился забыть, как я это сделал. Наверное, в сердце урагана нашёл верный ключ к той самой красной двери. Оставил всех позади, включая Гэнгл с её идиотской маской, Рагату со своим тошнотворным оптимизмом, и Помни. Помни я тоже оставил. И ещё пару человек. Ноги, обутые в дырявые сапоги, побрели по влажному тротуару в сторону остановки. Сказать по правде, я знать не знаю этих дорог, шёл куда глаза глядят. Брёл, никуда не торопясь. Озирался на незнакомые мне многоэтажки, закрывающиеся магазины и заведения, работающие через раз светофоры, пешеходные переходы и дорожные знаки. Город заметно готовился ко сну – от бездомных, спящих на скамейках, до семей с детьми, устало шагая домой в тёплые кровати. Ветер дул прямо в лицо, кусая за румяные от мороза щёки. Крашенные кончики русых волос щекотали мне лоб и шею, а глаза слезились сами по себе. Я и не заметил, как сошёл с тротуара, и шёл по непроложенному участку, покрытому жидкой, вязкой грязью. Придётся отмывать ботинки. Добродив до первой попавшейся остановки, я плюхнулся на скамейку, краска на которой облезла лет десять назад. Принялся смотреть на мелькающие по проезжей части машины и считать их, как овечек перед сном. Здешние дороги всё-таки чуть более занятые были. Гул механизмов распространялся по вакууму улицы, а выхлопные газы, подобно сегодняшнему туману, клоками висел в воздухе, душа меня и расчёсывая лёгкие. Я закашлялся, схаркивая на асфальт. Взгляд упал на мусор, втоптанный в асфальт ботинками и хреновой погодой. Обёртки от дешманской химозной жвачки, выкуренные сигареты, прочая неопознанная дрянь. На мгновение мне показалось, что в этой куче таилось что-то чёрное. То ли чернила, то ли помехи. Подозрительно знакомое. А что, если я... Я хрипло вздохнул, пряча замёрзшие до костяшек ладони в рваные карманы куртки. Нащупал пачку сигарет. С прошлой зимы там лежит, наверное. Зажигалки с собой нет. Риббит... Я вспомнил её. Уже и не помнил, как она выглядела по-настоящему. На краю сознания отпечатался её финальный облик. Четвероногая дрянь в пять раз меня больше, покрытая чёрными помехами, а по всему телу, как волдыри, сияли разноцветные глаза. На полу перед ней лежал красный галстук-бабочка – Кейн не разрешил оставить его себе. Она смотрела прямо на меня. Пыталась просверлить сквозь меня. Прекрасно знала, что это я во всём виноват, но атаковать отказывалась. Не нашла в себе столько ненависти, сколько я питал себе. Ещё и эта тряпка по имени Рагата потом всё никак отлипнуть не могла. Лицемерная сука. Сначала выругивает меня будь здоров, ссорится, вечно держит на меня беспочвенные обиды, а потом бежит меня утешать, когда общей подруги больше нет. Сострадательница она такая. Из круговорота мыслей меня вытащили лучи света от фар, что показались издалека. Предо мной с противным скрежетом затормозил автобус с конца девяностых. Распахнул двери со скрипом, выпуская спешащих куда-то граждан. Я лениво поднялся, потягиваясь и хрустя суставами, украдкой ловя презрительные взгляды вышедших с автобуса. Его водитель возраста средних лет уставился прямо на меня, будто вопрошая, поеду я или нет. Я засеменил к дверям, неуклюже поднимаясь по ступенькам. Водитель безучастно протянул руку за мелочью, и лиш тогда на меня свалилось, что на проезд у меня ни копейки, и мелочь я вообще-то уже годами не ношу. Остолоп ещё тот. — Пачка сигарет сойдёт? — безнадёжно предложил я, не без нотки стыда. Водитель окинул меня крайне осуждающим взглядом, но всё-таки пробормотал неоднозначное “похуй”, почти выдирая пачку из одной последней сигареты из моих рук, шмыгнув носом. Вздохнув с облегчением, я прошёл вдаль автобуса, игнорируя его ядовитый смешок. Невзначай я взялся изучать других пассажиров. Не знаю почему, но от их лиц осталось лишь слово “лицо”. Ни глаз, не рта, ни души. Казалось, что никто из них не дышал. Тёти за семьдесят... А что если... Сурового вида мужики... А вдруг... Матери с детьми... Отбросив в сторону мусор в голове, я изнурённо сел на самое последнее сидение в дальнем ряду, у окна. Взгляд, как и сознание, уплыли за тридевять земель. Где-то у водительского сиденья негромко играло радио со слащавой безликой русской попсой. Автобус тронулся. Хуй знает, куда я еду. Я вспотел, из-за шапки наверное. А может и не из-за неё, но лучшей причины снять её я не придумал. Я прислонился к запотевшему, как и я, окну. Занавески над головой ритмично покачивались вместе с двухмерными пассажирами. Окна были приоткрыты на маленькую щёлочку, напоминая о реальном мире снаружи. Сквозняк проникал внутрь салона, лаская мне лицо. Тёмно-серые тучи снаружи сгущались, предвещая дождь и приближая темноту неминуемой ночи. Ветер сонно толкал их по небосводу, искривляя и играясь, как ребёнок с пластилином. В автобусе даже спустя года пахло резиной и горелым топливом, от чего слегонца укачивало. Голова кружилась, тошнило, клонило в дрёму. Веки тяжелели, как портфель первоклассника. Первоклассника, полного энергии, диковинной радости и надежды. И куда же он ушёл? Пассажиры стали один за другим поворачиваться туловищем ко мне. В их чужеродных лицах прорезались глаза, как открытые раны. Они были единственным заметным невооружённым взглядом признаком наличия плоти. Хоть какой-то человечности под метафизической кожей. Хоть чего-то настоящего в ненастоящем мире. Игрушечной России. Они пялились на меня, как на дьявола, а их взгляды прожигали горячее огня в аду. Они ползли ко мне со скоростью два вздоха в воспринимаемую мной минуту. Впивались кривыми пальцами на жухлых ладонях в спинки сидений, гладили и тыкали стёкла грязных окон и целовали пол. Обрыганный, годами с мылом не мытый. Они сворачивались в макаронины, будто внутри органов нет, лишь нолики и единички. Они с трудом держали равновесие. Издавали тысячи мерзких звуков, и пахли кукурузой. Автобус нехило их тряс, да и меня тоже. Моё зрение, пускай и вернулось к бодровствованию, покрылось снегом, помехами и разделилось на индивидуальные пиксели. В желудке поселилась воронка, вращающаясь с каждой неровностью на дороге. Каждый из пассажиров напоминал мне что-то отдалённо знакомое. Никого из них, однако, я не мог назвать по имени. Одно из этих существ сократило расстояние между нами, оставляя считанные сантиметры. Его слюна капала из его псевдорта мне на колени тонкой, прочной стрункой, подобно паутине. Марала мои обчиханные джинсы. Я чувствовал его горячее дыхание, в ноздри ударил запах электричества. Я с ужасом смотрел, как оно превратилось в нечто на себя совсем не похожее – чёрные иглы заменили бежевую кожу, а глубокие раны, распахнувшиеся по всему телу, превратились в глаза, переливающиеся кислотными цветами, ошпарив мне мозг. Мои руки в треморе отпихнули это чучело, подстегнув его на истошный, искусственный вопль. Я проигнорировал электрический шок, прошедший по конечностями. Прижал его к полу, в софитах взглядов остальных незнакомцев. Крепко держал его за глотку, приглушая и притупляя его прерывистый плач. Оно жалобно заглянуло мне в глаза, а я постепенно понял, что только сейчас оно закончило превращаться, и понял, с кем имел дело. — Риббит... Невзирая на невыносимую, жгучую боль в руке, я не нашёл в себе сил отпустить её. Я не хотел лишиться единственного свой шанс прикоснуться к ней в самый последний раз. Я смотрел, как она задыхалась, теряя секунды своей и без того короткой жизни. Я отвлёкся, поглядывая на окно, с трудом понимая, на что смотрю. Снаружи движущегося автобуса волнами мелькали провода на столбах. Лёгкий ветерок продолжал игриво нежиться с моей бледной от тошноты кожей, заставляя меня раскиснуть в прохладе. Больше некому было меня любить. Особенно Риббит. Не здесь. Мои ладони впились в Риббит с новой силой, расцарапывая её шею и грудную клетку. Выкапывали всё больше и больше сияющих глаз, напрягая извилины моего сознания. У неё наконец-то была возможность закричать, но сил ей не хватило. — А ведь ты был моим лучшим другом... — слабым, неконтролируемым голосом промямлила она, замирая в неживом забвении. Больше она не шевелилась, даже не дрожала в унизительном ужасе. Я тихо плакал. Всхлипы перебивали гул двигателя, а слёзы стекали и падали на погибшую Риббит. Я не понимал, зачем я это сделал. Я хотел поговорить с ней ещё разок. Мне казалось, будто я лишь смотрел на себя, как третье лицо. Как посторонний зритель этого кино. Я ослабил хватку, вытаращившись на результат своих творений в молчаливом ужасе. Вокруг меня послышался снисходительный смех и хохот. Эти существа расползлись в ещё больше лягушек Риббит, несколько штук клоунов Кауфмо и ещё с пятёрку шутов Помни. Они дотянулись до меня и вцепились. Крепко схватили за руки и ноги, не давая мне шевелиться. — Извинись! — едко донеслось от них. Я не понимал, было ли это реальной речью или бессмысленным лепетом. Они проткнули мне кожу и подцепили, растягивая, как тонкую мембрану. Я захрипел. Извивался в попытке вырваться. Я выкрикнул, отчаянно рыдая в пустоту, подливая масла в пламя их смеха. — Извинись перед Риббит! — повторили они в полный голос, подтвердив, что способны говорить. В их голосе сильнее всего слышался голос Помни. — Прости! Прости! Прости! — молил я, всхлипывая. Жалкое зрелище. — Ещё! Покажи себя настоящего! — Прости за всё! Прости, что не подпускал к себе! Прости, что не ценил! Прости, что так подвёл тебя! — Извиняйся! — Прости, что я такой козёл! — Моли! — Прости, что я существую! Прости, что я родился! Моя кожа сошла с меня как кожура кукурузы, и бездельно болталась вместе с моей порванной, продырявленной одеждой. Я даже не пытался прикрыться. Шипел от боли. Стиснул зубы, пытаясь не выблевать наружу весь желудок. Они всё ещё держали меня. Я повис над “Риббит”, что расплылась в лужу из глаз и растекалась по всему полу. Автобус резко затормозил, почти что опрокидываясь. Меня всё-таки стошнило. Оно перемешалось с останками Риббит. Внезапно, меня уронили, и с этой мерзостью пришлось столкнуться лицом к лицу. В буквальном смысле. Я оглянулся, но никого не обнаружил. Меня трясло, как шатающийся зуб, и я пополз на улицу, униженный и опьянённый самобичеванием. Это не я. Это явно не я. Постепенно поднявшись на ноги, я нехотя ступил на тротуар, переводя дух. Где бы я ни был, от дома меня унесло уж слишком далеко. На улице заметно стемнело. То ли едва ли прошла минута, то ли царила поздняя ночь. Дорога всё так же шумела потоком занятых россиян в машинах, но я уже не обращал внимания. Фонарный столб в двух шагах от меня освещал лёгкий снегопад. Уже второй по счёту этой осенью. Ветер взвывал бунтарскими рывками, а незрелые снежинки стелились на асфальте, и упокаивались на ресницах. Таяли сию же секунду. Совсем по второснежному. Я взглянул наверх, позволяя хмурой погоде ущипнуть меня за лицо. Бессветное вечернее небо заигрывало со мной, переливаясь всеми цветами этой планеты. Глухие фейерверки взрывались и вспыхивали, окрашивая всё вокруг. У меня перехватило дыхание. Вот оно, спасение! Я ненароком вспомнил про калейдоскоп из далёкого детства. Цвета в небе становились всё ярче и ярче. Узоры выстреливали с большей точностью, двоились, троились, извивались, красовались и выпендривались. Вспышки ярких цветов отпечатывались в сознании. Я перестал чувствовать земли под ногами. Я ощущал, как приближался к небу, а оно буйными плясками принимало меня с распростёртыми объятиями. Я глубоко дышал вместе с миром и меняющимися фигурами на небосклоне. Переливающиеся цвета ослепили мой благорассудок и затмили чувство вины. Я знал, что вот-вот увижусь с ней снова. Я знал, что скоро смогу извиниться по-настоящему. Я бы обнял её. По-настоящему. Если бы это всё не было одним большим сном. *** — Фух, очнулся. П★@дец. И что сейчас было? Я проснулся в своей комнате. На краю кровати сидела Помни, а дверь была распахнута настежь. Ну и вздремнул я. — ...Как себя чувствуешь? — неуверенно поинтересовалась у меня Помни. — Ты что-то хотела? — Э-э-э, я... — Опять она мешкается, — Ты тут чуть не рассеялся. — Я? Рассеяться? Не смеши. — Джекс, я не шучу вообще-то! Джекс. Так меня зовут в этой каторге. Понял. — Зачем ты здесь, Пом-Пом? — я усмехнулся, — Всё, я больше не рассеиваюсь, шоу окончено. Можешь идти к себе, разболтать об этом всем остальным, распустить сплетни – что угодно. — Джекс, я... — Ой, забыл, ты всё ещё хочешь дружить со мной. Помни замялась, теребя пуговицу на костюме шута. — Мы так и не поговорили ни разу после последнего приключения. Я переживаю. Если уж настаиваешь быть совершенно один, то хотя бы дай мне знать, что с тобой всё хорошо. Я встал с кровати, потягиваясь. — Со мной всё нормально. Можешь перестать маячить себе голову, — Я направился на выход к распахнутой двери. — Джекс! — окликнула она меня. Я обернулся, терпения у меня оставались считанные секунды. Помни нервничала, явно что-то недоговаривала. — Спасибо. За то, что всё ещё здесь. С нами. Со мной. Для меня это очень, очень важно. И ещё... Я на тебя не злюсь. Не забывай этого. Я пожал плечами и молча вышел, краем глаза заметив её разочарованную, унылую мордашку. А ведь всё-таки я виноват.