1.

*** Катрин совершила самоубийство пару недель назад. В первый же момент, когда я увидел её труп, я признал её смерть. Я не видел смысла в том, чтобы сомневаться в этом. Даже при смерти близких я соглашался с тем, что они, люди, которые мне были дороги, теперь мертвы. Чего попусту говорить о Катрин. Отвергать смерть — это то же самое, что отвергать рождение. Если ты родился, то, будь добр, признай, что ты умрёшь. Закон природы. Если ты зачат, то будешь мёртв. Это лишь вопрос времени. Я никогда не вспоминал о смерти всей своей семьи. Я, как только посещал похороны, сразу забывал всё, что видел, потому что я не хотел хранить это у себя в памяти. Я не хотел не потому, что мне было больно об этом думать, и не потому, что воспоминания заставляли меня страдать и корчиться в муках, изображая вид, будто я соскучился. Я просто не хотел. Я не хотел занимать свой и без того ограниченный мозг мыслями, которые не давали мне впитывать новую информацию. Жить — значит учиться. Не скучать и не страдать. Не мучиться и не убиваться. Но когда Катрин умерла, я внезапно задумался. Я задумался о смерти тех людей, которыми я был окружён всю свою жизнь. Мне кажется, они все были готовы к смерти. Они все знали, что умрут. Они были предупреждены. По сути, они все управляли своей жизнью. Они могли взять на себя решение о том, жить им или умирать. Они его и взяли. Они отсрочили свою смерть настолько долго, насколько это было возможно, и умерли со спокойной душой. После самоубийства Катрин я думаю об этом. Теперь я думаю об этом постоянно. Каждый день, готовя ужин, я слушаю телевизор краем уха. После кулинарной программы идут новости о событиях, случившихся за весь день. Спросите меня, что я слушаю каждый вечер. Я не слушаю джаз. Я слушаю то, как какая-то пьяная проститутка прикончила своего любовника отвёрткой и расфасовала его по пакетикам. Я слушаю то, как какой-то сумасшедший поспорил с каким-то мужиком, а затем на эмоциях схватил его ребёнка за руку и с размаху ударил его о землю. Я слушаю то, как в местную школу ворвался террорист-подросток и расстрелял класс, пока полицейские не могли осмелиться открыть дверь в кабинет со стрелком и нейтрализовать его. И я понимаю, что вряд ли кто-то выжил. После жестокости не выживает никто. Сравнивать смерть человека и его убийство — глупость. Я знаю это. Но разве итог от этого меняется? Члены моей семьи держали свою жизнь в своих руках. Они могли спокойно отказаться от лечения, но они выбирали принимать лекарства, потому что хотели отсрочить смерть. Они сами вершили свою судьбу. Катрин держала свою жизнь в своих руках. Она знала это, но она не хотела нести ответственность за что-то настолько дорогое. Поэтому она прикончила себя сама. Ребёнок, которого его собственный отец изнасиловал и забил до смерти, тоже держал свою жизнь в своих руках. Он — владелец своей жизни. Он должен был решать, когда он умрёт. Но какой-то мудак решил это за него. В этом вся разница. И, только разобравшись в этом, можно судить, кто заслужил смерть, а кто нет. После Катрин я начал задумываться об этом. Философская задачка про паровоз не стояла рядом с тем, о чём я думал. И спустя время я пришёл к единственному выводу. Я ни в чём не уверен, кроме лишь одной вещи. Я знаю точно лишь одно: Я должен умереть. Но пока я не тороплюсь этого делать.