Глава 3. Предложение от которого не отказаться.

1 Григорий не дал ему до конца недели. Он позвонил в девять вечера, когда Рамиль сидел на подоконнике в своей съёмной комнате и перебирал вещи — две сумки, пакет с обувью, старая мамина шкатулка. Комната была маленькой, с окном во двор и обоями в цветочек, которые Григорий клялся поменять три года назад, но так и не поменял. Здесь пахло дешёвым освежителем воздуха и чужими жизнями — до Рамиля здесь жили двое омег, один бета и, говорят, даже альфа-беглец из приюта. Телефон завибрировал. — Ты забрал вещи? — спросил Григорий без приветствия. — Почти. — Забирай и уходи. Сегодня. Рамиль прижал телефон плечом к уху и продолжил складывать носки в сумку. — У нас договор до пятницы. — Договор расторгнут, когда ты притащил полицию на мою голову. У меня соседи, Рамиль. У меня репутация. Я не могу сдавать жильё омеге, который ходит в юбках и получает штрафы. Ты меня разоришь. — Я никого не притащил. Меня задержали на улице. Это не имеет отношения к дому. — Имеет. Всё имеет. — Голос Григория стал жестче. — Ты или уходишь сам, или я вызываю наряд, и тебя выведут. Какой вариант предпочитаешь? Рамиль закрыл глаза. Ему было двадцать один, он работал в архиве за минимальную ставку, у него не было семьи, не было друзей, не было даже кота — потому что животных в съёмных комнатах запрещали. У него было только это: две сумки, пакет с обувью и мамина шкатулка. — Я уйду, — сказал он. — Через час. — Через тридцать минут. — Григорий бросил трубку. Рамиль сидел неподвижно несколько секунд, потом встал и закончил сборы. Он работал быстро, без лишних движений — привык. Жизнь научила его, что плакать можно только когда никто не видит. А пока кто-то видит, нужно упаковывать вещи. Через двадцать минут он стоял на улице с двумя сумками в руках. Осенний ветер дул в лицо, срывал с деревьев последние листья и швырял их в лужи. Рамиль посмотрел на дом, в котором прожил полтора года — самый долгий срок за всё время после восемнадцатилетия. Горел свет в окне Григория. Шторы были задёрнуты. Он развернулся и пошёл. 2 Ночью в городе было холодно. Рамиль обошёл три хостела — везде либо «мест нет», либо «омегам только по предъявлении справки о постоянной работе», либо просто закрытая дверь с табличкой «Для альф и бет». На четвёртом ему предложили место в подвале на восемь человек за тысячу рублей в сутки. Он посмотрел на грязные матрасы, на потолок с плесенью, на бет-администратора с маслеными глазами и сказал: — Я подумаю. — Думай быстрее, — ответил администратор. — Через час подвал заполнится. Рамиль вышел на улицу и сел на лавочку у вокзала. Сумки поставил рядом, пакет с обувью — на колени. Вокзал жил своей жизнью: люди спешили к поездам, носильщики толкали тележки, где-то играла музыка из динамика. Никто не смотрел на мальчика в сером пальто (он успел переодеться из формы) с чёрными волосами до плеч и пустыми глазами. Телефон пиликнул — зарядка кончалась. Рамиль открыл список контактов. Три номера: работа, Григорий, мама (недоступен, уже два года). Он нажал на мамин номер, послушал гудки и сбросил. «Привет, мам. У меня всё плохо. Я сплю на вокзале. Ты была права — мир не любит таких, как я». Он не отправил. Написал в черновики. В час ночи пошёл дождь. Рамиль перебрался под козырёк вокзала, но ветер задувал воду под навес, и через полчаса он промок до нитки. Сумки тоже промокли — бумажные документы превратились в кашу, мамина шкатулка отсырела. Он сидел на корточках, пытался вытереть её рукавом и вдруг понял, что плачет. Не тихо, как обычно, а в голос, взахлёб, как ребёнок. Прохожие обходили его стороной. Кто-то бросил монету — пять рублей. Рамиль не поднял. Он плакал долго. Так долго, что дождь успел закончиться, а потом начаться снова. Когда слёзы кончились, он просто сидел и смотрел на свои мокрые ботинки. В голове было пусто. Не страшно, не больно — пусто. Как в той серой комнате. Он не заметил, как уснул. Сидя, прислонившись спиной к стене, сжимая в руках мамину шкатулку. 3 — Вставай. Голос пришёл из сна. Рамиль подумал, что это мама — она всегда будила его в школу с этими словами, ровными и тёплыми. Но голос был не тёплым. Он был холодным, как лёд на реке в декабре. Рамиль открыл глаза. Над ним стояла Миса. Белое пальто, белые брюки, белые туфли — все в каплях дождя, но почему-то это не выглядело небрежно. Скорее так, будто сама погода пыталась её испачкать и не смогла. Волосы были распущены — белые с чёрными кончиками, мокрые, стекают на плечи. Она смотрела на него сверху вниз, и в её взгляде не было ни жалости, ни презрения. Только констатация факта: — Ты спишь на вокзале. В два часа ночи. В мокрой одежде. Ты идиот? Рамиль хотел ответить, но губы не слушались. Он попробовал встать — ноги затекли, он покачнулся и схватился за стену. Миса не протянула руку. — Как вы меня нашли? — спросил он сипло. — Браслет. — Она кивнула на его запястье. — В форме омеги-помощника стоит чип. Я вижу твоё местоположение. Ты думал, это просто аксессуар? Он не думал. Он вообще перестал думать несколько часов назад. — У меня нет жилья, — сказал он просто. — Григорий выгнал. Хостелы не берут омег без справок. Я… не знаю, что делать. Миса молчала долго. Так долго, что Рамиль решил — она развернётся и уйдёт. Омега с вокзала не её проблема. Она просто проверяла, не сбежал ли подопечный. Но она не ушла. — У меня есть комната, — сказала она наконец. — В пентхаусе. Своя спальня, душ, кухня. Ты будешь жить там до окончания общественных работ. Рамиль поднял на неё глаза. Ему показалось, что он ослышался. — Вы предлагаете… переехать к вам? — Я предлагаю контроль. — Голос Мисы стал жестче. — Ты — моя ответственность на время работ. Если ты замёрзнешь на вокзале или заболеешь, я не смогу выполнить норматив. Это не благотворительность. Это прагматизм. — Но… — Рамиль запнулся. — Вы же меня ненавидите. — Я никого не ненавижу. Ненависть — это эмоция. Она мешает мыслить. Она протянула руку. Белую, длинную, с аккуратными ногтями. Не для поддержки — для приказа. — Вставай. Сумки оставь — за ними приедут через час. Сейчас поедем ко мне. Рамиль посмотрел на её руку. Потом на свои пальцы — грязные, с обкусанными ногтями, красные от холода. Он не имел права прикасаться к этой белизне. — Я испачкаю, — сказал он. — Мне всё равно. Он взял её руку. Кожа была ледяной — не от холода, от природы. Как будто внутри неё не текла кровь, а циркулировал жидкий азот. Но пальцы сжались крепко, почти до боли, и Миса рывком подняла его на ноги. — Пошли, — сказала она и пошла к парковке, не оборачиваясь и не отпуская его руки. Рамиль шёл следом, спотыкаясь, волоча за собой промокшие сумки, и думал только об одном: «Я переезжаю к своему палачу. Что может пойти не так?» Всё, как оказалось. Всё могло пойти не так. 4 Пентхаус Мисы находился на последнем этаже небоскрёба в центре города. Двери без ручек — открывались по отпечатку пальца. Коридоры без окон — только белые стены и белый пол. Лифт пах озоном и тишиной. Рамиль шёл за Мисой, оставляя мокрые следы на идеально чистом полу, и чувствовал себя бактерией под микроскопом. — Твоя комната — последняя дверь налево, — сказала Миса, остановившись в гостиной. — Там кровать, шкаф, письменный стол. Ванная — через одну дверь от твоей. Пользоваться всем, что найдёшь. Стиральная машина в нише за кухней. — Спасибо, — выдавил Рамиль. Слово прозвучало глупо, неуместно, как монетка в пять рублей. — Не благодари. Это не подарок. — Миса сняла пальто и повесила его на вешалку-невидимку — Рамиль только сейчас заметил, что стена у входа вся в таких крючках, сливающихся с поверхностью. — Утром встаёшь в семь. Завтрак — в семь тридцать. В восемь мы должны быть в кабинете. Опоздания не принимаются. — А если я не смогу уснуть? — спросил Рамиль. — Это же новый дом. Я… привыкаю долго. — Тогда не спи. — Миса посмотрела на него холодно. — Но в восемь ты должен быть работоспособен. Я не принимаю больничные по истерикам. Она развернулась и ушла в свою спальню, не пожелав спокойной ночи. Дверь закрылась беззвучно — мягкий щелчок магнитного замка. Рамиль остался один в гостиной. Он осмотрелся. Белый диван, белый ковёр, белый журнальный столик. На столике — одна белая чашка. Ни книг, ни фотографий, ни растений. Только стерильность. Такая же, как сама Миса. Он прошёл в свою комнату. Она оказалась меньше гостиной, но больше его предыдущей съёмной конуры. Кровать — широкая, с серым постельным бельём. Шкаф — пустой, но чистый. Письменный стол — с лампой и розеткой. И окно — огромное, от пола до потолка, с видом на ночной город. Рамиль поставил сумки на пол, сел на кровать и посмотрел в окно. Огни горели внизу, машины ехали по мокрому асфальту, люди жили своими жизнями. Он был так высоко, что не слышал их. Только тишину. И где-то за стеной — присутствие. Он лёг, не раздеваясь, и уставился в белый потолок. «Что она задумала? — думал он. — Зачем ей омега в доме? Контроль? Прагматизм?» Но ответа не было. И от этого становилось страшнее. 5 В три часа ночи Рамиль всё-таки уснул. Ему приснилась мама. Она была в жёлтом платье, том самом, с вышивкой, и улыбалась. — Ты устал, милый, — сказала она. — Но ты сильный. Сильнее, чем думаешь. — Я не сильный, — ответил он во сне. — Я трус. — Трус не остаётся. Трус сбегает. А ты остаёшься. Каждый день. — Мама погладила его по голове. — Даже когда больно. Даже когда страшно. Это и есть сила. Он проснулся от того, что кто-то ходил по коридору. Шаги были тихими, почти беззвучными, но Рамиль всегда просыпался от чужих шагов — привычка, выработанная годами жизни в съёмных комнатах. Он прислушался. Шаги приблизились к его двери, замерли. Потом послышалось лёгкое дыхание — Миса стояла с той стороны, не решаясь войти. Рамиль затаил дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Прошла минута. Другая. Потом шаги удалились. Он выдохнул. «Что ей нужно? — подумал он. — Проверить, не сбежал ли? Или…» Он не закончил мысль. Потому что не знал, какой вариант страшнее. За стеной Миса сидела на своей белой кровати и смотрела на монитор, где было видно комнату Рамиля. Он спал, свернувшись калачиком, не раздеваясь. Во сне его лицо было беззащитным — не таким, как днём. Не серым. А просто уставшим. Она выключила монитор и легла. Впервые за много лет она не могла уснуть не из-за бессонницы, а из-за мыслей. И все они были об одном — о мальчике в мокрой одежде, который спал на вокзале, потому что ему некуда было идти. «Почему мне не всё равно?» — спросила она себя. Ответа не было. Она отвернулась к стене и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И она будет делать то, что всегда делает — контролировать, управлять, подавлять. Но что-то внутри неё изменилось. Как трещина во льду. Пока незаметная. Но трещины имеют привычку расти.