Глава 12. Рождение

1 Схватки начались в три часа ночи. Рамиль проснулся от того, что низ живота скрутило тугой, пульсирующей болью. Он открыл глаза, посмотрел на спящую рядом Мису — она лежала на спине, раскинув руки, белые волосы разметались по подушке. Во сне она выглядела почти беззащитной. Почти. Он не стал её будить. Решил подождать — вдруг показалось. Вдруг просто ложная тревога. Через пятнадцать минут боль повторилась. Сильнее. Дольше. — Миса, — позвал он тихо. — Миса. Она проснулась мгновенно — привычка, въевшаяся в плоть за десять лет бессонницы. Села на кровати, посмотрела на него. В темноте её глаза казались почти белыми. — Что? — Кажется, пора. Она не спросила «во сколько», не сказала «ты уверен», не начала паниковать. Она просто встала, натянула джинсы, свитер — тот самый, зелёный, который связал для неё Рамиль, — и завела машину. В родильное отделение они ехали в полной тишине. Рамиль сидел на пассажирском сиденье, сжимая ручку двери, и дышал так, как учили на курсах — медленно, глубоко, размеренно. Миса вела машину, не превышая скорость, не нарушая правил. Она была спокойна, как удав. Только костяшки её пальцев, сжимающих руль, побелели. — Ты боишься? — спросил Рамиль, когда они остановились на красный свет. — Нет. — Не ври. Она повернула голову и посмотрела на него. В её глазах не было льда. Только страх. Чистый, первобытный, животный страх. — Я боюсь, — сказала она. — Больше, чем Совета. Больше, чем смерти. Я боюсь, что не смогу тебя защитить. Я боюсь, что с тобой что-то случится. Я боюсь, что я бессильна. Рамиль накрыл её руку своей — потной, дрожащей. — Ты не бессильна, — сказал он. — Ты — Миса. Ты сбежала из Совета. Ты построила новую жизнь из ничего. Ты справишься с этим. — Это не Совет. Это… жизнь. И смерть. И я не могу контролировать ни то, ни другое. — Не надо контролировать. Надо просто быть рядом. Свет загорелся зелёным. Миса нажала на газ. 2 В родильном отделении пахло хлоркой, кровью и страхом. Рамиля увела акушерка — маленькая круглая женщина с веснушками и спокойными руками. Миса осталась в коридоре. Села на пластиковый стул, сжала колени руками и уставилась в белую стену. Белую. Она думала, что оставила белый цвет позади. Вместе с пентхаусом, с Советом, с прошлой жизнью. Но стены больницы были белыми. И халаты медсестёр были белыми. И простыни на каталке, которую провезли мимо — белые. Белый цвет преследовал её. Напоминал о том, кем она была. О том, что она сделала. О том, что она, возможно, не заслуживает того, что получает. Из палаты донесся крик. Не громкий, скорее сдавленный — Рамиль старался сдерживаться, но боль была сильнее. Миса вскочила со стула, сделала шаг к двери — и остановилась. «Я не могу войти. Я не имею права. Я не дала ему метку. Я не его пара по закону. Я просто… сбежавшая альфа без документов». Она села обратно. Крик повторился. Дольше. Громче. Миса закрыла глаза и вцепилась пальцами в собственные колени. «Пожалуйста, — подумала она, обращаясь к кому-то, в кого никогда не верила. — Пожалуйста, пусть он будет жив. Пусть они оба будут живы. Я отдам всё. Я сделаю всё. Только пусть…» Она не договорила. Не умела молиться. Но, может быть, тот, кто наверху, понял её и без слов. 3 Через три часа вышла акушерка. — Вы отец? — спросила она, глядя на Мису. — Я… — Миса запнулась. — Я мать. — Омега рожает. Обычно в таких случаях приглашают альфу-отца. — Я не альфа. Я — его пара. Без метки. Без документов. Но я — та, кто будет любить этого ребёнка и его всю жизнь. Акушерка посмотрела на неё долгим взглядом. Потом улыбнулась. — У вас будут двойняшки, — сказала она. — Мальчик и девочка. Первый уже вышел. Второй — через несколько минут. Идите к нему. Он вас зовёт. Миса вбежала в палату. Рамиль лежал на кровати, бледный, мокрый от пота, с тёмными кругами под глазами. На груди у него лежал маленький свёрток — крошечное лицо, сморщенное, красное, с закрытыми глазами. Рядом суетились медсёстры, готовясь принимать второго. — Ты пришла, — прошептал Рамиль. Губы у него трескались, голос был хриплым. — Я здесь, — сказала Миса, опускаясь на колени у кровати. — Я всегда здесь. — Посмотри на него, — Рамиль чуть приподнял свёрток. — На нашего сына. Миса посмотрела. Ребёнок был маленьким — крошечным, меньше её ладони. Личико сморщенное, кулачки сжаты, волосы — чёрные, как у Рамиля. Он пах… молоком. И мёдом. И чем-то новым, чего Миса никогда не чувствовала. Жизнью. — Здравствуй, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я твоя мама. Я… — Она замолчала, потому что слова кончились. А слёзы — нет. Она плакала. Впервые не скрывая, не стыдясь, не подавляя. Плакала, глядя на своего сына, на своего Рамиля, на свою новую жизнь. — Миса, — сказал Рамиль. — Ещё один. Вторая двойняшка вышла легче — через семь минут. Девочка. С белыми волосами, как у Мисы, и таким же серьёзным выражением лица. Она не плакала при рождении — только смотрела вокруг огромными серыми глазами и хмурилась. — Она вылитая ты, — улыбнулся Рамиль, когда медсестра положила малышку ему на грудь. — Бедный ребёнок, — сказала Миса. — Счастливый ребёнок, — поправил Рамиль. — У неё будет мама, которая научит её быть сильной. И папа, который научит её быть собой. Миса взяла дочку на руки — осторожно, боясь сломать. Девочка смотрела на неё своими серьёзными глазами и вдруг… улыбнулась. Беззубым ртом, неуклюже, но совершенно осознанно. — Она улыбнулась, — прошептала Миса. — Новорождённые не улыбаются. — Твоя дочь улыбается. Потому что она знает — у неё самая лучшая мама в мире. Миса подняла глаза на Рамиля. Он был измождённым, бледным, мокрым, с синяками под глазами и кровью на губах — прикусил, когда было слишком больно. Он был самым красивым существом, которое она когда-либо видела. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я не говорила этого достаточно. Я не умею говорить. Но я люблю тебя. И их. И нашу жизнь. Я люблю всё, что мы построили. — Мы только начали строить, — ответил Рамиль. — Впереди целая жизнь. Миса наклонилась и поцеловала его в лоб — солёный, горячий, живой. Потом посмотрела на своих детей — на чёрную макушку сына и белую макушку дочери. — Как мы их назовём? — спросила она. — Сына я хочу назвать в честь мамы — Линар. Это имя значит «светлый». — Рамиль погладил малыша по голове. — А дочку назови ты. Миса задумалась. В её голове вертелись сотни имён — правильных, сильных, подходящих. Но ни одно не подходило. — Лина, — сказала она наконец. — Я хочу назвать её Линой. В честь моей первой любви. Которая показала мне, что такое быть собой. — Ты уверена? — Да. — Миса посмотрела на дочку. — Лина. Маленькая Лина. Ты вырастешь и будешь сильной. Но не такой, как я. Ты будешь сильной и мягкой одновременно. Ты будешь уметь любить, не ломая. Ты будешь свободной. Малышка зевнула и закрыла глаза. Миса улыбнулась. 4 Ночью, когда Рамиль и дети уснули, Миса сидела у окна и смотрела на звёзды. В руке она держала фотографию — ту самую, из коробки, где она в красном платье рядом с Линой. Она достала её перед родами, носила в кармане как талисман. — У меня получилось, — прошептала она. — Я не стала тобой. Я не стала чудовищем. Я стала… мамой. Фотография молчала. Лина улыбалась с выцветшего снимка. Миса поцеловала её и убрала обратно в карман. Потом подошла к кроватке, где спали двое — чёрный и белый, светлый и тёмный, её сын и её дочь. Наклонилась, поцеловала каждого в макушку. — Я буду вас защищать, — прошептала она. — Даже если для этого придётся снова стать страшной. Но я надеюсь, что мне не придётся. Потому что теперь у меня есть вы. И ваш папа. И дом, где меня любят. Она легла рядом с Рамилем, обняла его, прижалась щекой к его плечу. — Ты спишь? — спросила она. — Нет, — ответил он сонным голосом. — Думаю. — О чём? — О том, как нам повезло. — Это не везение, — сказала Миса. — Это выбор. Мы выбрали друг друга. Мы выбрали эту жизнь. Мы выбрали их. — И правильно сделали. — И правильно сделали. Они замолчали. В комнате было тихо — только дети сопели в кроватке, только море шумело за окном, только два сердца бились в унисон. Миса закрыла глаза и впервые за десять лет не боялась завтрашнего дня. Потому что завтрашний день был полон обещаний. Потому что у неё была семья. Потому что она наконец-то стала той, кем всегда должна была быть. Не ледяной королевой. Не членом Совета. Не палачом. Матерью. Парой. Человеком. И этого было достаточно. Эпилог. Пять лет спустя Лина и Линар бегали по саду, обрывая лепестки с роз. — Мама, смотри! — крикнул Линар, показывая красный лепесток. — Я нашёл красный! — Красный — мой любимый цвет, — сказала Лина важно. Она всегда говорила важно, даже когда просила каши. Миса сидела на крыльце, держа на коленях новую вышивку — Рамиль учил её вышивать, и у неё даже начало получаться. Рядом, положив голову ей на плечо, дремал Рамиль — беременный третьим, уставший, счастливый. — Мам, — Линар подбежал к ней, запыхавшийся, с красными щеками. — А правда, что ты раньше была страшной? Миса посмотрела на сына. На его чёрные волосы, на его тёплые глаза, на его улыбку — точную копию улыбки Рамиля. — Правда, — сказала она. — А теперь? — А теперь я боюсь только одного. — Чего? — Что вы слишком быстро растёте. Лина подошла сзади и обняла Мису за шею. — Мы будем расти медленно, — сказала она. — Папа сказал, что если расти медленно, то можно больше успеть. — Умная, — улыбнулась Миса. — Вся в меня. — Красивая, — поправил Рамиль, не открывая глаз. — Вся в меня. Они засмеялись. Дети закричали, побежали дальше — ловить бабочек, собирать камни, строить замки из песка. Миса смотрела на них и чувствовала, как сердце наполняется чем-то тёплым, густым, сладким. Тем, что она когда-то запретила себе. Тем, что теперь стало её жизнью. — Спасибо, — прошептала она Рамилю. — За что? — За то, что надел ту юбку. За то, что не сбежал с вокзала. За то, что поверил в меня. Он открыл глаза, повернул голову и поцеловал её в щёку. — Ты сама в себя поверила, — сказал он. — Я просто был рядом. — Этого было достаточно. Они смотрели на закат, на море, на детей — на свою жизнь. И не верили, что когда-то всё было иначе. Но это было неважно. Важно было только сейчас. И сейчас у них было всё. Конец.