Тени прошлого

Дом Кристофера Гранта встретил Илью сдержанной роскошью и тишиной, которая казалась почти осязаемой после гулкого катка. Но Аврора не повела его в парадные залы. Они поднялись по узкой винтовой лестнице на самый верх, в мансарду, где располагалась её святая святых — мастерская. Здесь пахло иначе. Не холодом и металлом, а старой бумагой, льняным маслом и едва уловимым ароматом сушеной лаванды. Свет заходящего солнца пробивался сквозь огромные наклонные окна, окрашивая холсты в медовые тона. — Проходи, — она застенчиво указала на старое кожаное кресло, стоявшее у мольберта, — Мне нужно закончить центральную часть плаката. Лицо. На катке я вижу только твою концентрацию, но мне нужно поймать… тебя самого. Без скорости. Малинин, который обычно чувствовал себя хозяином любого пространства, здесь внезапно замялся. Он сел в кресло, чувствуя себя слишком крупным и неуклюжим среди хрупких подрамников и тонких кистей. Грант закрепила свежий лист плотной бумаги. Она подошла ближе, чтобы поправить свет лампы, и парень ощутил тепло её дыхания. Девушка коснулась его подбородка кончиками пальцев, поворачивая его голову чуть левее. Её прикосновение было легким, как пух, но он почувствовал, как по коже пробежали мурашки. — Сиди смирно, пожалуйста, — тихо сказала она, беря угольный карандаш, — Твоя физика сегодня не поможет. Нам нужна статика. Илья замер. Он смотрел на неё, пока она работала. В мастерской Аврора преображалась: исчезала её сутулость, взгляд становился острым, почти хирургическим. Она то и дело переводила взгляд с его лица на лист, и ему казалось, что она читает его мысли. — Тебе трудно сидеть на месте, да? — спросила она, делая быстрые штрихи. — Невыносимо, — честно признался Малинин, — Кажется, что если я остановлюсь, то просто перестану существовать. Движение — это жизнь. Если нет инерции, нет и смысла. Грант на мгновение замерла. Её рука с карандашом опустилась. Она посмотрела на небольшую фотографию в простой деревянной рамке, стоявшую на полке рядом с красками. На фото красивая женщина с такими же, как у неё, печальными глазами смеялась, держа на руках маленькую девочку. — Моя мама была такой же, — негромко начала девушка, — Она была русской, как и твои родители. Она говорила, что жизнь — это танец красок на холсте. А потом… десять лет назад, всё просто остановилось. В одну секунду. Автокатастрофа. Парень затаил дыхание. Он знал, что она потеряла мать, но никогда не слышал, чтобы она говорила об этом так просто и так больно. — В тот день мир для меня замер, — продолжала она, возвращаясь к рисунку, но теперь её движения стали медленнее, — Я помню её в гробу — она была такой неподвижной. И это было самым страшным. С тех пор я не могу рисовать натюрморты. Я не могу рисовать то, что стоит на месте. Мне кажется, если я запечатлю что-то неподвижное, оно умрет. Поэтому я рисую движение. Твои прыжки, бег Лизы, ветер в траве… Я пытаюсь доказать самой себе, что жизнь продолжается, что она не может просто взять и застыть. Илья смотрел на неё и впервые видел не просто «тихую художницу». Он видел девочку, которая построила вокруг своей боли целый мир, чтобы выжить. Её скромность была не слабостью, а броней. А её одержимость его скоростью — попыткой убежать от той тишины, которая забрала её мать. — Значит, — он заговорил очень тихо, — Когда ты рисуешь мои векторы и силы, ты просто… ищешь пульс? Аврора подняла на него глаза. В них стояли слезы, но она не дала им упасть. — Я ищу подтверждение тому, что гравитацию можно победить, Илья. Что можно взлететь и не разбиться. Ты для меня — символ того, что движение бесконечно. Малинин медленно поднялся с кресла. Он подошел к ней и, помедлив секунду, накрыл её руку, сжимающую карандаш, своей ладонью. — Я никогда об этом так не думал, — сказал он, — Для меня лед был просто ареной, где я лучший. Но теперь… каждый раз, когда я буду заходить на прыжок, я буду помнить, что ты смотришь. И я буду двигаться так долго и так быстро, чтобы ты никогда больше не видела этой «тишины». Грант шмыгнула носом и слабо улыбнулась. — Теперь ты точно не сможешь прыгать плохо. У тебя слишком ответственная миссия — поддерживать мою веру в жизнь. Парень осторожно взял её за плечи и притянул к себе, обнимая. Это было неловкое, почти дружеское объятие, но в нем было столько искреннего сочувствия и зарождающейся нежности, что девушка наконец позволила себе расслабиться, уткнувшись виском в его живот. В этот вечер в мастерской Илья Малинин понял: физика может объяснить, как он вращается в воздухе, но она никогда не объяснит, почему его сердце начинает биться чаще, когда эта хрупкая девушка с испачканными углем пальцами смотрит на него так, будто он — её единственное спасение от теней прошлого. Он увидел в ней огромную внутреннюю силу — силу человека, который научился превращать свою боль в красоту. И он пообещал себе, что больше никогда не будет называть её «просто художницей». Она была его вдохновением, его живым доказательством того, что полет возможен даже с раненым сердцем. Утро в Университете Джорджа Мейсона всегда напоминало растревоженный муравейник. Илья стоял у массивного стенда с расписанием, пытаясь отыскать изменения в графике зачетов по термодинамике. Вокруг сновали студенты, хлопали двери аудиторий, слышался смех и обрывки обсуждений предстоящих выходных. Он был погружен в свои мысли, когда тишину его личного пространства прорезал резкий, сухой звук — грохот падающего пластика и глухой удар чего-то тяжелого об пол. Прямо за его спиной Аврора замерла в эпицентре настоящего художественного хаоса. Она пыталась донести до аудитории огромный тубус, тяжелую папку с подрамником и коробку с красками, но ее тонкие пальцы не выдержали веса. Папка раскрылась, эскизы разлетелись по линолеуму, а из открывшейся коробки выкатились тюбики с акрилом. Девушка стояла, уронив плечи, и, не замечая никого вокруг, в сердцах выдохнула на чистом, сочном русском языке: — Твою мать! Ну почему всё сразу? Руки-крюки… Парень замер. Он медленно обернулся, и на его лице расплылась широкая, лукавая ухмылка. Услышать от «хрупкой фарфоровой куколки» резкое русское ругательство было всё равно что увидеть, как лебедь внезапно начинает командовать парадом. — Ого, Грант, — он сделал шаг к ней и присел на корточки, начиная собирать разлетевшиеся листы, — А я и не знал, что в твоем лексиконе есть такие слова. Мама бы не одобрила, а? Она вскрикнула от неожиданности, узнав его голос. Ее лицо мгновенно вспыхнуло ярко-пунцовым цветом, который дошел до самых кончиков ушей. Она лихорадочно начала подбирать тюбики, стараясь не смотреть ему в глаза. — Илья! Я… я не думала, что ты здесь, — пробормотала она, переходя обратно на английский, — Просто это всё такое тяжелое, и я опаздываю на просмотр… — Нет-нет, продолжай на русском, — он легко подхватил огромную папку и тубус, будто они ничего не весили, — Тебе идет эта внезапная экспрессия. «Руки-крюки»… я правильно выговорил? По-моему, эти руки вчера рисовали шедевр, так что не наговаривай на себя, — он встал, нагруженный её вещами, оставив ей только маленькую сумочку и пару кистей, которые она успела спасти, — Пошли, художница. Куда нам? В южное крыло? — он кивнул в сторону длинного коридора. — Илья, не нужно, я сама… — начала было она, но он уже уверенно зашагал вперед, вынуждая её поспешить за ним. Их путь через главный холл не остался незамеченным. Илья Малинин, звезда мирового спорта, идущий в обнимку с гигантским розовым тубусом и папкой для рисования, представлял собой зрелище, мимо которого невозможно было пройти. Студенты замедляли шаг, оборачивались, кто-то откровенно тыкал пальцем и шептался. — Смотри, это точно он! — Что он несет? Это вещи той девчонки? — Неужели слухи правдивы, и они встречаются? Грант чувствовала себя так, будто идет по подиуму под прицелом тысячи прожекторов. Она старалась держаться чуть позади Малинина, мечтая только об одном — чтобы этот коридор поскорее закончился. Ей казалось, что каждый шепот вонзается ей в спину. — Илья, люди смотрят, — прошептала она, нагоняя его, — Тебе не обязательно это делать. Тебе сейчас тренироваться надо, а не таскать мои картоны. Парень остановился у двери нужной аудитории и повернулся к ней. Он выглядел абсолютно невозмутимым, даже довольным. — Пусть смотрят, — он пожал плечами, и в его глазах снова вспыхнул тот азартный блеск, — Мне не привыкать к трибунам. А тебе пора привыкать, что «Бог четверных» иногда подрабатывает грузчиком у талантливых художниц. И кстати… — он понизил голос до шепота, — На русском ты ругаешься очень мило. Больше не сдерживайся, если захочется, — он аккуратно поставил вещи у стены и на мгновение задержал руку на её плече, слегка сжав его в знак поддержки, — Удачи на просмотре, Грант. Увидимся позже. Он развернулся и ушел, оставив её стоять в дверях под пристальными взглядами однокурсников. Девушка глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Вчера вечером она видела его душу в мастерской, а сегодня он защитил её от университетской суеты своей уверенностью. Ей всё еще было неловко от внимания толпы, но тепло его руки на плече значило для неё гораздо больше, чем все сплетни мира. И, заходя в аудиторию, она поймала себя на мысли, что на русском языке ей хочется сказать уже совсем другое слово — тихое, теплое «спасибо». Вечерняя Вена тонула в густых сиреневых сумерках. Спортивный «Мустанг» Ильи мягко затормозил у кованых ворот поместья Грантов. В салоне играла негромкая музыка, и Аврора, всё еще улыбаясь после их шутливого спора по дороге из университета, потянулась за своей сумкой. — Спасибо, что подвез, Илья. И за помощь с вещами утром… — она замялась, глядя на его профиль, подсвеченный приборной панелью, — Ты сегодня спас мою репутацию перед профессором. — Брось, Грант. Видеть твое лицо, когда ты ругалась на русском — это была лучшая плата за услуги грузчика, — он усмехнулся, поворачиваясь к ней. Его взгляд на мгновение смягчился, задерживаясь на её губах, — Увидимся завтра на катке? — Обязательно, — прошептала она. Девушка открыла дверь, но её улыбка мгновенно погасла. На ступенях крыльца, освещенный ярким светом фонарей, стоял Кристофер Грант. Его фигура в дорогом кашемировом пальто казалась монументальной и пугающе неподвижной. Руки были скрещены на груди, а взгляд, обычно теплый для дочери, сейчас напоминал ледяное крошево. Она быстро вышла из машины, чувствуя, как сердце начинает испуганно биться о ребра. — Папа? Ты уже дома? — Как видишь, — голос Кристофера прозвучал сухо, — Иди в дом, Аврора. Ночи становятся холодными. Грант бросила быстрый, извиняющийся взгляд на Малинина, который уже вышел из машины. Она хотела что-то сказать, но тяжелый взгляд отца заставил её подчиниться. Она почти пробежала мимо него, скрывшись за тяжелыми дубовыми дверями. Парень остался стоять у машины. Он не отвел взгляда, не сел обратно в салон. Он привык смотреть в глаза судьям и противникам, но Кристофер Грант был игроком совсем другого уровня. Это был человек, который владел половиной города и, что важнее, душой Авроры. Мужчина медленно спустился по ступеням, сокращая расстояние. Между ними было всего пару метров, когда он остановился. — Господин Малинин, — начал он, и в этих словах Илья услышал и признание своего статуса «звезды», и глубокое пренебрежение, — Я спонсирую это шоу, потому что ценю талант и дисциплину. Я нанял мою дочь, потому что она лучший художник, которого я знаю. Но я не давал согласия на то, чтобы ты превращал её жизнь в аттракцион для сплетен. — Мистер Грант, я просто подвез Аврору из университета, — спокойно ответил парень, хотя внутри у него всё напряглось, как перед прыжком, — У неё было много тяжелых вещей. Это был жест вежливости. — Вежливость? — Кристофер сделал шаг вперед, и его глаза опасно сузились, — Ты — мировая знаменитость. О тебе пишут таблоиды, за тобой бегают толпы поклонниц. Ты живешь в мире софитов и аплодисментов. Аврора… она другая. Она тихая, она ранимая. Она всё еще оплакивает мать, Илья. Она вкладывает душу в каждый штрих своего рисунка, — он замолчал на мгновение, и Илья увидел в его глазах не бизнесмена, а глубоко несчастного, измученного потерей отца, — Я не позволю тебе стать её очередным «экспериментом», — продолжил мужчина тише, но жестче, — Ты разобьешь ей сердце, даже не заметив этого, просто пролетая мимо на своей скорости. Не приближайся к ней вне катка. Отрабатывай свой контракт и оставь мою дочь в покое. Малинин почувствовал, как к горлу подкатывает раздражение, но он подавил его. Он вспомнил вчерашний вечер в мастерской девушки, её рассказ о матери и тот хрупкий момент тишины, который они разделили. — Вам не стоит опасаться, мистер Грант, — парень выпрямился, и теперь в его позе было столько же достоинства, сколько и у собеседника, — Я ценю Аврору не меньше вашего. Она — не «эксперимент». Она единственный человек, который увидел во мне не только «Бога четверных», но и обычного парня. И если вы думаете, что я способен обидеть её… значит, вы совсем меня не знаете. Кристофер Грант усмехнулся — горько и недоверчиво. — Я знаю таких, как ты, Илья. Вы любите только свою гравитацию. А когда вам становится скучно, вы ищете новую высоту. Аврора — не высота. Она — жизнь. Уезжай. Илья молча кивнул, понимая, что слова сейчас бессильны. Он сел в машину и завел двигатель. Глядя в зеркало заднего вида, он увидел, как Кристофер Грант всё еще стоит у ворот, провожая его взглядом, полным подозрений. Он сжал руль до белизны в костяшках. Он знал, что этот разговор — только начало. Отец Авроры видел в нем угрозу её спокойствию, но фигурист уже чувствовал, что юная художница — это единственное, что дает ему это самое спокойствие. И если ради того, чтобы быть рядом с ней, ему придется доказать свою искренность самому влиятельному человеку в штате, он готов был сделать это. Даже если этот «прыжок» окажется сложнее всех его четверных акселей вместе взятых.