L’ancre

Французское Министерство магии всегда подавляло своей помпезной роскошью. Огромный главный зал тонул в сиянии грандиозного купола из синего хрусталя, по которому медленно скользили золотые созвездия. Под ногами блестел безупречно отполированный паркет из чёрного каштана, в котором, словно в тёмном озере, отражались сотни чиновников в дорогих шёлковых мантиях глубоких оттенков. Они сновали из отдела в отдел, их мантии переливались, шляпы сдвинулись набекрень с той небрежностью, которая бывает только у тех, кто знает о своём праве здесь находиться. В воздухе стоял изысканный аромат дорогих духов, белоснежных листов, чернил и тот неизменный запах власти, проникший в каждую деталь интерьера, от кресел до статуэток, витающий в древних архивах на нижних этажах, неспособный выветриться никакой магией. Министерство магии было ярмаркой тщеславия, настоящей обителью чистокровного лоска, за фасадом которого скрывались самые изящные интриги Европы. Виенна годами была частью этого мира. Не центральной, Мерлин упаси. Она оставалась в стороне от политических заговоров, от этой шахматной партии, где на кону стояли человеческие жизни. Но при этом она была неотъемлемой частью огромного и сложного механизма под названием — Министерство магии Франции. Это место научило её ходить с высоко поднятой головой. Она знала, кому нужно кивнуть, а кому нет, кто заслужил улыбки, а кто не будет удостоен даже взгляда. Она знала, что слева от лифта находится Отдел правопорядка, в который ей лучше никогда не входить. Знала, что месье Огюст Дюбуа, отец Жерара, набирает сообщников для своей избирательной кампании, и что мадам Дюпон из Отдела кадров пьёт исключительно жасминовый чай и терпеть не может, когда опаздывают с отчётами. Теперь, когда Виенна шла в сторону Отдела кадров, держа в пальцах заявление об увольнении, странное чувство накрыло её при виде этого вечно гудящего улья. Она чувствовала себя чужой в этом месте, с его законами и его закулисьем. Её собственный отдел был тихой гаванью, но за пределами царило то, что никогда ей не подходило — лицемерие и власть. Несмотря на скромный наряд, Виенна привлекала взгляды окружающих, хотя старалась не придавать значения тому, что каждый её шаг сопровождался тихим, почти неразличимым шёпотом. Она явилась сюда с определённой целью. За дверями её ждала мать, оконченные сборы и скорый отъезд в Лондон. Войдя в лифт, Виенна кивнула швейцару со словами: — Пятый этаж, пожалуйста. Она взглянула на своё отражение в зеркальной панели лифта, быстрым движением поправила причёску и опустила взгляд на волшебные наручные часы. Она прибыла раньше на пятнадцать минут. Придётся подождать. Мадам Дюпон никогда не впускает раньше положенного. — Подождите! — раздался запыхавшийся крик. — Восьмой этаж. Два волшебника вошли в лифт, один из которых дышал так, будто его гнали по площади палками и камнями. Виенна стояла к ним спиной, не обращая внимания, сосредоточенная на мысленной репетиции речи для мадам Дюпон. «Простите, я отказываюсь ехать в Африку» или «Я решила переехать в другую страну по семейным обстоятельствам»? Какие глупости! Ей вообще не стоит объясняться, почему она увольняется. — Хренов Готье — Будь он проклят тремя Круциатусами! — не должен опередить меня. Подготовь мне отчёт немедленно! — раздался знакомый голос, как только лифт двинулся вверх, и властные нотки заставили Виенну замереть всем телом. — Мой сын зря ему доверял. Воспитал идиотов, а не сыновей! Сердце Виенны тревожно пропустило несколько ударов, словно позади неё возник настоящий Дементор. Она медленно подняла глаза на зеркальное отражение перед собой, и нервный выдох покинул её приоткрытые губы. Высокий мужчина стоял позади неё и раздражённо сжимал челюсти, держа кулаки в карманах брюк. Почувствовав на себе пристальное внимание, он резко повернул голову. Холодный золотистый взгляд встретился в зеркале с её серым, и Виенна моментально опустила глаза, проклиная этот день. Огюст Дюбуа, отец Жерара. Только он выглядел так, будто весь мир валялся в его ногах. Только от него исходила эта убийственная аура жажды власти. — Я должен понять, с чем мы имеем дело, поэтому пошевеливай свой толстый зад, Найджел, — продолжил Дюбуа, но теперь его голос звучал гораздо тише, почти равнодушно. — Останови на следующем этаже. Рядом с Дюбуа стоял невысокий полный волшебник с бумагами в руках. Его лоб блестел от пота, хотя он то и дело вытирал его платком, а в воздухе рядом с ним летало зачарованное самопишущее перо, которое старательно и быстро выводило буквы на листке бумаги. Волшебник заикался, дрожал и произносил слова так тихо, что Виенна не смогла разобрать ни единого слова. Казалось, мужчина настолько напуган, что в любой момент может свалиться в обморок. — Иди. Помни о времени, — напомнил Огюст, когда лифт остановился. Толстый человек поспешно выбежал, оставив их. Лифт снова тронулся. Пару секунд стояла спасительная тишина, а затем раздалось ленивое: — Какая встреча, мадам Дюбуа. Виенна надеялась, что он не заметит её присутствия, но в семье Дюбуа не упускали шанса напомнить о себе любимых. Она вздохнула, мысленно готовясь к предстоящему словесному поединку, и медленно повернулась. Её лицо превратилось в привычную фарфоровую маску, не выдающую никакой эмоции, кроме холодного внимания. — Месье, — произнесла она, слегка кивнув. Огюст Дюбуа был высоким человеком. Белоснежные короткие волосы, зализанные назад, открывали высокий крутой лоб с двумя глубокими морщинами. Золотые глаза, как у ягуара, светились хищным блеском из-под тяжёлых, нависающих век. Квадратная, грубо вылепленная челюсть, всегда плотно сжатые губы и прямой нос придавали его лицу сходство с античной статуей — красивой, но безжалостной. Как всегда идеально выглаженный синий костюм, ярко-красный галстук с гербом Министерства. Жерар был точной его копией, разве что лицо немного забрало материнской мягкости: скулы у него были тоньше, подбородок изящнее, а в уголках губ таилась неуверенная, почти извиняющаяся полуулыбка. У Жерара никогда не было этой тяжёлой, осязаемой ауры человека, способного раздавить чужую жизнь мимоходом, между утренним кофе и круассаном. И он никогда не использовал этот резкий парфюм Огюста, который словно хотел задушить всех, кто встречается ему на пути. Дюбуа скользнул взглядом по строгому наряду Виенны, задержавшись на листке с заявлением, который она сжимала чуть крепче, чем следовало. — Надеюсь, вы едете на седьмой этаж? — его голос слегка вибрировал. — Портал в Африку открывается в пятницу. Попечительский совет возлагает большие надежды на ваши исследования местных ядовитых лиан. Прекрасная возможность для молодой женщины доказать, что фамилия Дюбуа ассоциируется не только со светскими скандалами, но и с высокой наукой. Виенна почувствовала, как под шёлком её мантии по спине пробежал ледяной ток. Ах, вот оно что! О, какое изящное лицемерие… Словно её не убирали с шахматной доски, чтобы перед грядущими выборами бледное лицо «бывшей жены» не напоминало избирателям о разводе его идеального сына. Виенна выпрямила спину, чувствуя, как презрение, копившееся годами в ней, готовится вырваться наружу. — Вы ошибаетесь, месье Дюбуа, — ровно ответила она, глядя прямо в эти хищные золотистые глаза. — Я еду на пятый этаж в Отдел кадров к мадам Дюпон. Огюст слегка повёл бровью. В его взгляде появился лёгкий интерес, и он сделал размеренный шаг вперёд, нарушая её границы. — Вот как? И какое же дело у вас к старушке Дюпон, Виенна? Жерар уверял меня, что вы смирились с необходимостью временно покинуть Париж. — Жерар слишком часто верит в то, что ему удобно, — уголки её губ тронула едва заметная, горькая усмешка. — Я не приму это назначение. Мой контракт с Министерством аннулирован по моему собственному желанию. Я подаю в отставку. Лифт мягко звякнул, сообщая о прибытии на пятый этаж. Швейцар отворил медные двери и встал снаружи, ожидая. Огюст нахмурился едва заметно, затем снова скользнул глазами по фигуре невестки, словно разглядывая её теперь под новым углом, но в зрачках плясали привычные смешинки. — Птичка покидает клетку, — произнёс он задумчиво. — И кем же птичка будет на свободе? Не боится ли она своих крыльев? — С чего бояться птичке, сумевшей вырваться из лап хищника? — прошипела она, не сдержав резкости в голосе, и презрительно сузила глаза. Огюст беззлобно хмыкнул. Казалось, его ничуть не смутил ни её тон, ни случайно вырвавшаяся и, как правило, несвойственная ей враждебность. — Какая жалость для французской науки, — сказал он отвлечённо, с каким-то безотрадным смешком. — Ваша забота трогательна, месье. — Забота — слишком личное слово, мадам Дюбуа. — Харлоу. — Конечно, — усмехнулся он. — Несомненно, Харлоу. Не думал, что вы всё ещё гордитесь своим... британским происхождением. Я надеялся, что французская элегантность вам куда ближе. Виенна оставила этот выпад без ответа, хотя внутри бурлил котёл раздражения. — Вы, кажется, спешите, — сказала она, указав кивком на кнопки лифта. — И я спешу тоже, месье. Она прошла к выходу, но он перегородил ей дорогу — жест, который у него перенял Жерар. — О, я не спешу, — ответил он. — Вы позволите? Одну минуту, и я больше никогда не потревожу вас. Виенна отступила назад и отвернула от него голову. В зеркальной стене лифта она видела их обоих: он — высокий, безупречный, с ленивой грацией хищника, и она — прямая, бледная, сжимающая конверт, как оружие. — Слушаю. — Я не стану извиняться за моего сына, — начал Огюст негромко, почти интимно. — Жерар — взрослый человек, и его ошибки принадлежат ему. Но я признаю: его поведение по отношению к вам было недостойным. Вы пострадали. В основном из-за моей жены и её безумного желания во что бы то ни стало получить внуков от старшего сына. Это факт. Как факт и то, что вы мне нравились, и я безусловно уважал ваш труд. Вы умны и компетентны. Вы не лезли в политику. Виенна спокойно слушала, не перебивала, но практически не воспринимала ничего из сказанного. Когда-то она прилагала колоссальное количество усилий, чтобы заслужить его одобрение, признание того, что она достаточно хороша для его сына, для его фамилии, для этого мира. Она любила Жерара так сильно, что готова была любить и тех, кто взвешивал каждый её шаг. Но всё это давно в прошлом. Ей больше не нужно ничьё одобрение. — Честно говоря, — Огюст позволил себе лёгкую усмешку, — вы были лучшим, что случилось с моим сыном. Жаль, что он понял это слишком поздно. Его новая мадемуазель ещё попьёт его кровушки… — В его голосе послышались нотки скуки. — Она сейчас в положении. Весьма настойчиво требует официального оформления отношений, с фонтанами, цветами за миллионы и белыми павлинами. Он в ярости, но готов выполнить любой её каприз. Мужчины так слабы, когда дело касается женщин, не правда ли? Виенна молчала. Выражение её лица не изменилось. Фарфоровая бледная маска осталась на месте, но где-то глубоко под ней что-то с болезненным скрипом окончательно надломилось. Беременна… О, мать Жерара получила, что хотела. Она, наверное, невероятно счастлива, что смогла вытурить Виенну из своей семьи. Какая горечь… С их развода прошло всего-ничего, а Жерар уже не терял времени, заделывая отпрысков с той, кого стыдно показать публике. И как же отвратительно стоять в душном лифте и слушать от отца бывшего мужа, что твоё место заняла другая женщина. И что эта женщина смогла дать то, чего не смогла дать ты. — Благодарю за откровенность, месье, — сказала она тихо, ощущая, как что-то горячее поднимается внутри неё и вот-вот заставит её закричать от горя, злобы и жалости к себе. — Надеюсь, Жерар будет счастлив. Огюст хмыкнул. Его лицо выражало смесь скепсиса и уважения. — Однако, — продолжил он, и его тон сделался чуть жёстче. — Вы, кажется, решили сделать из вашего увольнения целое событие, а мне, признаться, громкий уход в данный момент совсем не в кассу. Тем более сейчас. Вы понимаете, о чём я? — Вам не стоит беспокоиться, месье. Мне неинтересны ваши дела и громкий уход тоже ни к чему. Я еду в Лондон, и единственное, чего желает моё сердце, это тишины и спокойствия. Вы понимаете, о чём я? — Рад это слышать, — удовлетворённо ответил он. — Надеюсь, Британия принесёт вашему сердцу желаемое. Огюст неожиданно вытащил руку из кармана брюк и сжал её хрупкое плечо. — Надеюсь, вы мне не лжёте, — сказал Огюст и разжал пальцы. — Летите, птичка! Передавайте привет Лондону. Виенна кивнула и вышла из лифта, оставив его позади. Пройдя несколько шагов, она, ведомая невидимым зовом, обернулась. Он всё ещё стоял ровной статуей, провожая её взглядом, а на губах тлела едва заметная тень прощальной улыбки. Медные двери лифта сомкнулись, отсекая от неё Огюста, и Виенна наконец позволила своей фарфоровой маске треснуть. Тот стальной стержень, что держал её прямую спину весь разговор, рухнул, превратив её в хрупкую статуэтку, мигом расколовшуюся, потому что её небрежно бросили на пол. Её плечи, до того такие непоколебимые, сгорбились, словно этот короткий диалог в лифте лёг на них непосильной, свинцовой ношей. Виенна прижалась спиной к холодной каменной стене коридора Отдела кадров, ища в ней опору, потому что ноги вдруг стали ватными и отказывались служить. Дрожащая, почти ледяная ладонь прижалась к лицу, стараясь скрыть горькие слёзы, которые всё равно прорвались сквозь плотину её гордости. Это не были слёзы печали по Жерару, она давно оплакала их расставание. Это были слёзы бессилия и самой страшной, унизительной обиды, какую только может испытать женщина. Она плакала о той девочке по имени Виенна Харлоу, которая когда-то мечтала о любви, о семье и о том, что мужчина может принести ей счастье, а не боль от предательства и горечь унижения. Виенна всей душой хотела ненавидеть его, но Огюст даже не дал возможности этого сделать, признав, что Жерар повёл себя несправедливо. Что ж, такова судьба. Кабинет мадам Дюпон ждал её, и она, быстрыми движениями, почти зло, вытерла слёзы и двинулась к нему. Слова о чужой беременности всё ещё резали её сердце. Она не знала, сможет ли когда-нибудь оправиться, но сейчас нужно было двигаться дальше.

***

Мадам Дюпон — сухая, как старый пергамент, женщина с прилизанными седыми волосами и привычкой поджимать губы после каждой фразы, приняла её точно в назначенное время. На её столе стояла неизменная чашка с жасминовым чаем. Разговор занял не больше десяти минут. Виенна подписала три документа, получила копию приказа об отставке и небольшой свиток с печатью — официальное рекомендательное письмо. Никаких тёплых слов, никаких «мы будем скучать». Мадам Дюпон вообще, кажется, не знала, что такое скучать. Когда Виенна вышла из кабинета, часы на её запястье показывали полдень. Она постояла какое-то время в коридоре, размышляя о том, чтобы зайти в свой отдел и попрощаться с коллегами, с которыми работала бок о бок эти годы, но в конце концов поняла, что не готова выслушивать напутствия, сожаления и попытки удержать её. Она миновала несколько коридоров, на этот раз избегая лифта, спустилась по центральной лестнице и на мгновение задержалась в главном зале. Купол всё так же сиял холодным синим светом. Золотые созвездия скользили по нему, не обращая внимания на людей внизу. Виенна запрокинула голову и посмотрела на купол — долго, меланхолично, словно прощаясь. На улице её ждала мать. Альбертина стояла у фонтана — прямая, в солнечных очках, в бежевом летнем платье и с зонтиком, хотя дождя не было. Заметив дочь, она коротко кивнула и взяла её под руку, с той же сдержанной грацией, с какой когда-то, много лет назад, на вокзале провожала её в Хогвартс. — Всё? — Всё, — ответила Виенна. Она не стала рассказывать о разговоре в лифте. Ей почему-то хотелось верить, что разговор с Огюстом Дюбуа был просто выдумкой, что всё ей только показалось. — Я собрала твои оставшиеся вещи в чемодан, — сказала Альбертина. — И где он? — С Ивом на вокзале. — Кто такой Ив? — Очаровательный мальчишка двадцати лет. Я познакомилась с ним на выставке, — беспечным тоном произнесла она. — Такой талантливый и чистый в помыслах, словно ангел. — Мерлин… — проговорила едва слышно Виенна. — И в чём же его «талант»? — Он замечательный художник. Представляешь, рисует картины без магии, вооружившись исключительно магловской кистью. Он выставил серию своих работ, посвящённых закатам Прованса. Я купила одну картину, и заодно его. Меня всегла манили Прованс и красивые мужчины… — Мама, — сказала Виенна с нажимом, морща нос, — не желаю ничего об этом знать! Прошу, избавь меня от подробностей своей личной жизни. — А что такого? — возмутилась Альбертина, готовая защищать любые свои сомнительные решения. — Да, он молод, и он, представь себе, грязнокровка. Никогда не думала, что мне понравится кто-то из грязнокровок… Но он рисует такие закаты, что я простила ему всё! Даже ужасный вкус в обуви и этот отвратительно-небрежный бардак на голове. — С каких пор мою мать начали интересовать оборванцы, едва достигшие совершеннолетия? И давай-ка без «грязнокровок» в моём присутствии, прошу тебя. — Не будь занудой, Виенна, — отмахнулась Альбертина, шагая легко и пружинисто, крутя рукой зонтик. — Жить надо с удовольствием и не стесняться брать то, что судьба так щедро тебе предлагает. — Это гедонизм, мама. — Дорогая, гедонизм — это для философов и юношей, которые прочли первую в своей жизни умную книгу и внезапно открыли истину. А я просто женщина на пороге пятидесятилетия, пережившая развод, скандалы и десятилетия бумажной работы в Министерстве. — Как забавно я повторяю судьбу своей матери, — пробормотала Виенна, качая головой. Они свернули на узкую улочку, ведущую к магической стоянке карет. Париж шумел: уличные музыканты играли La vie en rose, старушки в изящных платьях попивали вино, хихикая о чём-то своём, туристы, сопровождаемые гидами, наслаждались местной архитектурой. Виенна смотрела на мать, на её лёгкость и гордую, но счастливую улыбку. Во всём естестве матери таилась пугающая, почти опасная свобода, которую может себе позволить только женщина, пережившая развод, и которую Виенне ещё предстояло попробовать на вкус. Альбертина не просто развелась, она перестроила всю свою жизнь. Она получила наследство, перестала быть женой, чиновницей, стала жить для себя. Она наслаждалась чаем из фарфоровых чашек в любимом саду, покупала картины и художников, что их рисуют, путешествовала и никогда не извинялась за то, как живёт. — Значит, теперь Ив… А где прошлый? — Пытался окольцевать меня. Пришлось велеть ему не приходить, — она закатила глаза, а затем продолжила: — Ив рисует меня, но не парадный портрет, не шик и лоск, как я привыкла. Он рисует меня утром, ещё непричёсанную, или во время чтения. Мальчишка умеет ловить моменты, когда я не позирую. Виенна молчала. Она неожиданно представила свою мать не в привычном стальном и гордом образе светской львицы, а сидящей в кресле у окна с книгой в руках, поджав ноги, и позволяющей мальчишке смотреть на себя без прикрас. Мама никогда не позволяла себе так расслабляться в присутствии отца. Это сравнение неожиданно кольнуло её. — Почему ты развелась с отцом? Ты никогда не говорила об этом. Лёгкость между ними моментально испарилась от этого прямого вопроса. — Пусть он сам тебе расскажет, — ответила Альбертина серьёзным тоном, и во взгляде её появилась сталь. — Твой отец предал меня. И дело никогда не было в другой женщине, как ты, возможно, могла подумать. Это не та история. — Он мне не скажет, — пожала плечами Виенна. — Потому что знает, что после этого ты никогда не будешь смотреть на него по-другому. — Если не другая женщина, то что? Лицо матери вытянулось в выражении презрительности и обиды. Походка стала твёрже, растеряв всю небрежность и непринуждённость. — Твой отец — коллекционер, но ты никогда не задумывалась, что именно он коллекционировал. Ты видела только чучела, картины и крокодильи головы. А я видела изнанку его деятельности и, к сожалению, слишком поздно осознала, во что нам это обойдётся и то, что твой отец будет готов рисковать благополучием нашей семьи. — Он продавал вещи, мама. Я не понимаю. Что в этом такого ужасного? — Он продавал не просто вещи, Виенна! — резко зашипела Альбертина. — Все эти аукционы — фарс! Просто шоу для прикрытия того, что творилось после него и подпольно. Он продавал людей, их секреты, защиту, отвратительные артефакты, ломающие судьбы. Деньги, которые оседали в нашем банке, имели тёмную историю. Я молчала, но однажды он зашёл слишком далеко и вплёл меня в эту паутину. Да, сейчас он торгует пыльными безделушками в Косом, прикидываясь уставшим от жизни, но он спящий удав, Виенна. Кажется неопасным ровно до того момента, пока не откроет глаза. Альбертина сжала руки в кулаки. В её взгляде метался настоящий бес — озлобленный и взвинченный. Виенна слушала, ощущая, как внутри стало ещё глуше и вязче. Её словно ударили обухом по голове. Тошнота поднялась снизу вверх, ей стало тяжело дышать, и она приоткрыла губы, вдыхая воздух. — Теперь ты знаешь достаточно, чтобы не задавать глупых вопросов. Поезжай в Лондон, Виенна. Твой отец любит тебя — в этом я никогда не сомневалась. Он всегда был без ума от своей дочки. Но если ты хоть на йоту заподозришь, что он частый гость в этом их знаменитом Лютном переулке — уезжай. Не позволяй ему втянуть тебя в свой мир. Когда они прощались на вокзале, Альбертина оставила дежурный поцелуй на щеке дочери и произнесла слова, звучащие до боли знакомо: — Пиши мне. — Я буду. Поезд тронулся, и Виенна откинулась на сиденье с невероятной усталостью. Франция принесла ей одни сплошные потрясения, хотя она уже скучала по Провансу. На чемодане лежала лаванда, и её аромат ненавязчиво витал вокруг. Она поставит её в своей комнате в Хогвартсе, когда станет полноправным членом преподавательского состава.

***

Через три дня после возвращения из Парижа, Виенна отправила сову Альбусу Дамблдору. Ответ пришёл быстрее, чем она ожидала, не совой, а Патронусом. Кажется, школа ищет преподавателя в срочном порядке. Серебристый феникс влетел в открытое окно гостиной, заставив Нуну испуганно охнуть и выронить полотенце, и замер в воздухе, расправив сияющие крылья. Из его клюва раздался голос Дамблдора — спокойный, с той особой, почти старческой теплотой, которая умудрялась звучать одновременно и по-домашнему, и по-королевски. — Мисс Харлоу, я был искренне рад получить ваше письмо. Признаться, я помню всех учеников, когда-либо ступивших на порог Хогвартса. Я помню вас, пусть и совсем ещё девочкой, которая задавала не по возрасту умные вопросы. Профессор Помона Стебль до сих пор хранит в своей коллекции визгопёрку, которую вы ей подарили. Удивительно крикливое создание… Так вот, о чём это я… Если вы не против, я бы предложил встретиться и обсудить детали за чашкой чая. Скажем, в ближайший четверг, в два часа после полудня. Пароль для прохода к моему кабинету «карамельки». Буду ждать. Искренне ваш, Альбус Дамблдор. До четверга оставалась пара дней, и Виенна посвятила их домашним растениям. Разговоры с Огюстом и матерью всё ещё плотно сидели в её сознании, никак не желая оттуда выдворяться, но вопросов отцу она не задавала. Виенна пошла в мать. Именно поэтому, пока отец отсутствовал в лавке, она прочесала его кабинет. Альбертина сказала не лезть в его дела, но Виенна просто не смогла устоять. Правда, никаких писем, странных записок или артефактов среди его вещей, даже применяя магию, она не нашла. Всё до блеска чисто, ни единой пылинки ни на одной поверхности. Грег Харлоу был педантичен во всём. Конечно, она могла бы обыскать его лавку, но осуществление этой вылазки было сложнее. Да и с трудом верилось в то, что он стал бы хранить что-нибудь запрещённое в Косом переулке прямо под носом у властей. В день встречи с Дамблдором она не нервничала. Наоборот, её спокойствие казалось почти нереальным. А перед выходом из дома у неё состоялся очередной прелестный диалог с портретом Эдварда. — Дожили! Харлоу ковыряются в навозной земле, обучая несносных малявок-грязнокровок под началом этого сумасшедшего старика Дамблдора! Не был бы я закован здесь, спуску вам бы всем не дал! Старческое брюзжание Эдварда Харлоу ничуть не задевало Виенну, скорее казалось весьма привычным и даже каким-то родным. Либо Виенна настолько наловчилась не принимать близко к сердцу чужое мнение, что на мандрагоровом корне вертела любые комментарии в свою сторону. Она лишь снисходительно скользнула взглядом по тёмной раме, поправляя перламутровые пуговицы на манжетах лёгкой шёлковой блузы и даже не пытаясь спорить с портретом, но Эдвард всё не унимал свой аристократический снобизм. — Ты, моя дорогая, чистокровная ведьма и женщина неглупая, одарённая. Не под стать тебе зарывать свой гений в драконьем навозе, словно простолюдинка! Сидела бы дома, как полагается женщине твоего положения, писала бы статьи в «Ежедневный пророк», издавала бы книги для того же Хогвартса, вместо того, чтобы заниматься этими глупостями! — Не желаю я писать статьи и позволять кому-то рыться в моих мыслях, — спокойно, но с ноткой твёрдости в голосе ответила Виенна. Она обула лодочки на шпильке, шагнула к зеркалу и принялась рассматривать свой строгий внешний вид, напоследок поправляя тёмные волосы, собранные в высокую французскую причёску. — А книги издают те, кому больше нечего показать на практике. Я ещё не настолько исчерпала саму себя. Преподавательская деятельность — новый этап, который, возможно, придётся мне по вкусу. Эдвард возмущённо фыркнул. Его усы снова начали нервно топорщиться, как хвост у шипящего кота. Он зыркнул на неё с такой интенсивностью, что она ощутила этот взгляд спиной. — Вытирать сопли первокурсникам за жалкие гроши в школе, в которой директор принимает детей маглов? Какая великолепная практика! Твой отец, пусть и опустился до уровня лавочника, не растерял свою чистокровную гордость, изысканное чутьё и лоск коллекционера. А что насчёт тебя? Хочешь сбежать в шотландские просторы и прятаться в душных теплицах? Как трусливо, Виенна Харлоу! Спокойное выражение лица Виенны едва заметно дрогнуло. Она поджала губы в тонкую линию, не сводя взгляда со своего отражения. Старику всё же удалось забраться ей под кожу. Он был прав: идея, уехать в шотландскую глушь и добровольно запереть себя среди туманов, готических башен и растений в теплицах, казалась ей отличным способом похоронить воспоминания о Жераре и его новой беременной жене. К тому же, мысль возиться с детьми отчего-то воодушевила её раненое сердце, лишенное такой возможности прежде. Но признавать, что её решение принято вследствие трусости, она была не намерена. — Трусостью было бы остаться на прежнем месте, где постоянное притворство, что ты в порядке, отравляет тебе жизнь, — ровным тоном произнесла она. — То, что делаю я, французы называют стратегическим отступлением и сменой поля боя. Взяв с собой саквояж с необходимыми документами и рекомендациями из французского Министерства, она решительно направилась к выходу из дома. — Называй это как хочешь, леди, — раздался крик вдогонку, — но от себя не убежишь! Она не оглянулась, когда захлопывала дверь. Назойливое ворчание Эдварда резко потонуло в июньском шуме знойного, пыльного Блумсбери. Аромат Лондона был по-настоящему летним: раскалённый асфальт, выхлопные газы, яркие цветы, растущие в клумбах. Температура в последние дни поднялась выше всяких норм. Маглы наперебой болтали о рекордной жаре по своим говорящим коробкам, но волшебный мир вполне справлялся. Например, в Косом Переулке наложили на брусчатку нестареющие охлаждающие чары, так что даже в полдень подошвы туфель мадам Малкин, знаменитой портнихи и владелицы ателье «Мантии на все случаи жизни», приятно холодило, когда она на обеденном перерыве, приветливо улыбаясь прохожим, бежала за порцией своих любимых сладких пирожков. Из распахнутых дверей «Дырявого котла» тянуло ароматом сливочного пива с кусочками льда, а над витриной «Сладкого королевства» парили снежинки со вкусом сладкой мяты, способные охладить рот так, что забудешь о жаре. Замок оказался намного величественнее, чем она запомнила его в последний раз. Виенна подняла голову, не в силах отвести глаз. При виде тёмных башен, залитых июньским солнцем, она испытала странное волнение, словно эта картина снова перенесла её в тот единственный год, когда она носила изумрудный кашемировый жилет с эмблемой факультета Слизерин, учась говорить без французского акцента. О, как много писем в то время было отправлено матери! Она всегда расписывала для Альбертины каждый свой шаг, хотя и получала от неё короткие, скорее дежурные ответы. Отцу она писала чуть реже, а письма были короче. Она втайне держала на него детскую обиду за то, что вообще оказалась в Хогвартсе, но всё равно сообщения от неё оставались неизменно честными. С каждым шагом к замку воспоминания о холоде подземелий, о вечерах, проведённых за изучением книг, древних свитков и разговорах о справочнике со списком «Священных двадцати восьми», оригинал которого был издан в 30-е годы ХХ века, а изящная копия хранилась в гостиной на полке одного из каминов в напоминание о традициях и силе чистокровных волшебников. Хотя фамилия «Харлоу» не входила в это число, ибо не считалась истинно чистокровной, Виенна с любопытством вычитывала другие фамилии. Было невероятно осознавать, что некоторые из её сокурсников связаны с ней родственными узами по отцовской линии. В Европе магическое сообщество было намного шире, и её французские родственники разбрелись по разным странам. Магическая Британия же отличалась суженным кругом и ограниченными контактами. Если с Харлоу родственные связи и были редким явлением, то остальные английские чистокровные волшебники так или иначе приходились друг другу родственниками. Она вспоминала, как облачалась в эту ужасную чёрную мантию, которую со временем сочла достаточно практичной, особенно на уроках зелий, где взрыв котла — не совсем редкое явление. Гораций Слизнорт, хоть и выдающийся зельевар, но невероятно рассеянный для преподавателя, в чьём классе было полно зевающих второкурсников. Забавно, что практичность чёрной мантии не пригодилась ей в теплицах, где Виенна копалась, как крот, но при этом умудрялась выходить в первозданном идеальном виде.  Она вспоминала, как, сидя во внутреннем дворе на холодных каменных ступенях Хогвартса, скучала по высоким синим крышам, по обсерваториям, устремлённым в небо, где воздух пропитан свежим ветром, старыми книгами и сладкими цветочными духами, по своей нежно-голубой форме, напоминающей о чистоте, театральности и элегантности, по матери и её светлым волосам и рукам, пахнущим миндалём. Ворота замка приближались. Она с давно позабытым и оставленным в этом самом месте напряжением заметила, что её уже ждут. В лице мужчины неприятной наружности она сразу узнала Аргуса Филча. Интересно, почему особенно запоминаются именно такие личности? Ведь профессора Макгонагалл, будь на месте Филча эта строгая кошка, Виенна бы не узнала. Виенна опустила глаза. В его ногах неизменно сидела Миссис Норрис — кошка Филча с невероятно умными глазами и скверным характером под стать своему хозяину. — Виенна Харлоу?  — Это я. — За мной. В кабинете одного из самых величайших волшебников нынешнего времени пахло сладким лимонным чаем, мятой и апельсинами. Альбус Дамблдор остался тем же чудаком, каким она его видела в последний раз, в его фиолетовой мантии, расшитой сияющими звёздами, длинной блестящей бородой и забавным колпаком. Волшебник восседал за своим рабочим столом, его глаза сияли добрым светом из-под очков-половинок. Он читал рекомендации, пока она сидела напротив, гоняя во рту мятный леденец, который Дамблдор настойчиво всучил Виенне со словами, что ей точно понравится. Вокруг был едва различимый шум, исходящий из каждого угла — звяканье и треск. Но Виенна не смогла бы понять источник, не крутя при этом с глупым видом своей головой. Она лишь метнула взгляд в бок, откуда доносился тихий храп. Там портреты бывших директоров и директрис Хогвартса дремали в красивых рамах. Интересно, как Альбусу Дамблдору удаётся быть таким сосредоточенным среди этого непрекращающегося гула? — Честно сказать, я удивлён, что имея такой послужной список, вы не продолжили работу в Министерстве, — наконец произнёс Дамблдор, отложив пергамент на угол стола и откинувшись на стуле, сложив руки на животе, слегка улыбаясь. — Вам понравился леденец, мадам Харлоу? Виенна кивнула, а затем ответила сдержанным тоном: — Семейные обстоятельства вынудили меня уйти, директор. — Да, я наслышан о скандале с сыном Дюбуа, — произнёс Дамблдор, и в его голосе не было жалости или осуждения. — Боюсь, французская пресса была крайне изобретательна в заголовках. Но вы, я полагаю, не из тех женщин, кого газетные заголовки и сплетни заставят сдаться и опустить голову. — Я не могу повлиять на газеты и слухи, но на свои решения — вполне. — Именно, — кивнул он, затем снова бросил взгляд на пергамент с рекомендациями. — Ваше начальство отмечает ваше «исключительное чутьё на ядовитые растения» и «способность работать в условиях, непригодных для большинства волшебников». Это высокая похвала для французского Министерства. мисс Харлоу, я буду откровенным: профессор Стебль — замечательный преподаватель, но теплицы Хогвартса с каждым годом требуют всё больше внимания, а количество учеников неизменно растёт. Вы читали все условия? — Да, читала. Я согласна. — Дети бывают разные, мисс Харлоу. Надеюсь, вы лояльны в вопросах чистоты крови? — Конечно. — Кстати, этот год обещает быть особенным, — сказал он, добродушно улыбаясь, и его глаза почему-то особенно радостно засияли, хотя он явно старался быть сдержанным. — Гарри Поттеру одиннадцать, и вы будете обучать мальчишку. Виенна удивлённо подняла голову. О, она слышала о знаменитом Гарри Поттере. Эту новость долго обсуждали в новостях. — Это большая честь для меня, директор. — В таком случае, я считаю, что вы нам подходите. Вы приняты, — сказал Дамблдор, разворачивая карамельку и закидывая её за щеку. — Приступаете с первого сентября, но я бы советовал вам освоиться в замке заранее. Профессор Стебль уже ждёт вас в теплицах. Она покажет хозяйство. Директор подвинул к ней контракт. — Добро пожаловать в Хогвартс, профессор Харлоу.

***

Теплица номер один встретила Виенну влажной, почти тропической жарой. Снаружи, над шотландскими холмами, ветер гнал низкие серые тучи, но здесь, под стеклянным сводом, царило вечное лето. Воздух был густым от запаха земли, мокрого мха и чего-то сладковатого, вроде фиалок. Профессор Помона Стебль стояла у дальнего стеллажа, по локоть в глиняном горшке, из которого вырывались недовольные щупальца растения. Это была невысокая, ладная женщина с растрёпанными седыми волосами, выбивавшимися из-под из-под многократно заплатанной шляпы. Её мантия, когда-то, вероятно, зелёная, теперь была покрыта таким слоем земли, что определить исходный цвет было невозможно. Она ни капли не изменилась, хотя её лицо Виенна за эти годы уже успела подзабыть. — Сиди! Сиди на месте, негодник! — приговаривала Помона, обращаясь к растению. Когда Виенна вступила внутрь теплицы, ведьма подняла на неё глаза. — А, это вы, мисс Харлоу! Или уже профессор Харлоу, верно? Одну минуту, пожалуйста! Ему просто не нравится почва, вот он и возмущается. Но ничего, мы с ним договоримся. Правда, милый? — она легонько шлёпнула ладонью прямо по одному из щупалец, и оно обиженно свернулось и спряталось обратно в горшок. Виенна невольно улыбнулась этой манере разговаривать с растениями. Она шагнула ближе и сняла шляпку, небрежно бросив её на табурет. — Профессор, позвольте помочь. — Да я уже всё, — ответила Помона Стебль, накрывая растение специальной конструкцией, чтобы на него не падал свет, и бодро произнесла: — Чаю? У меня тут, правда, только травяной: мята, мелисса, немного валерианы для успокоения нервов. После общения с третьекурсниками очень помогает, знаете ли. Они сели за круглый столик в дальней части теплицы. Чайник, слегка покосившийся и помятый от падений, разлил кипяток по чашкам. — Итак, — Стебль придвинулась ближе, подперев щёку рукой. — Рассказывайте. Что привело вас обратно в Хогвартс? Я, признаться, когда Альбус сказал мне, что вы подали заявку, чуть не выронила горшок с Венериной Мухоловкой. Вы ведь работали во французском Министерстве, у вас была блестящая карьера... — Да, карьера была, но я решила, что пришло время сменить обстановку, — ответила Виенна, не желая развивать эту тему. Стебль помолчала, и её румяное лицо сделалось серьёзным. — Понимаю, — сказала она тихо. — Альбус сказал… нет, он намекнул, что я не справляюсь с объёмом работы. В этом году добавили ещё одну теплицу. Я понимаю. Почти не обижаюсь на него… почти. — Она обиженно надулась, но вскоре улыбка снова появилась на её лице. — Что ж, у нас здесь работы непочатый край. Вы, надеюсь, не боитесь запачкаться? — Растения всегда растут в грязи, профессор Стебль. — Это верно, — хихикнула она. — Зовите меня Помона. И добро пожаловать в нашу маленькую зелёную империю. Пойдёмте, я покажу всё. Растений было так много, что через час Виенна слегка утомилась фиксировать, что где растёт. Тут нужен был не разовый поход, а как минимум тройной, чтобы всё хорошенько запомнить. — Это мандрагоры. Я уже посадила несколько к первым занятиям. Ох, как много с ними проблем! Дети! Эти дети… — беспечно болтала Помона, а Виенна топала за ней, осматриваясь. — На этом всё! — Она остановилась у выхода последней теплицы, упирая руки в бока. — Вы, наверное, устали? Поужинайте у нас в Большом Зале. — Спасибо, Помона, но я, пожалуй, откажусь от ужина в зале, — Виенна мягко, но уверенно покачала головой, чувствуя, как подкрадывается изнеможение после долгой дороги и душного воздуха теплиц. — Слишком много впечатлений для одного дня. Я бы предпочла прогуляться у озера, а потом сразу отправиться в свои комнаты. — О, как я вас понимаю! Шотландский воздух после Парижа — лучшее лекарство, — закивала Стебль. — Тогда до завтра, Виенна. В девять жду вас здесь. Будем пересаживать прыгучие луковицы, они жутко вредные по утрам! Виенна попрощалась и вышла из теплицы. Прохладный, влажный воздух мгновенно ударил в лицо, принося долгожданное облегчение после тропического пекла стеклянных куполов. Небо над замком окончательно затянуло свинцовыми тучами, и сумерки сгущались быстрее, чем обычно. Ветер доносил горьковатый запах прелой травы и озёрной воды. Она сделала несколько шагов по гравийной дорожке, ведущей в обход замка, и остановилась, чтобы вдохнуть эту смесь ароматов снова. Внутренний шторм, не утихавший с самого Парижа, здесь, среди монументальных готических башен, казался тише. Внезапно тишину нарушил шорох мантии. Виенна повернула голову и заметила, как из теплицы номер два возник Северус Снейп. Он шёл стремительно, а тёмная мантия металась за ним, словно тень. Его чёрные глаза, холодные и пустые, как подземные туннели, мгновенно сфокусировались на Виенне. Пара секунд ушла на опознание. В лавке в Косом переулке она была в элегантной шляпке и дорожном костюме, а сейчас в простой блузе, с волосами, слегка растрепавшимися от влажности теплиц и со шляпкой в руках. Снейп чуть сузил глаза. Тень узнавания промелькнула на его лице, сменившись ещё большей угрюмостью. Его тонкие губы искривились в едва заметной, язвительной усмешке. — Какая... неожиданная встреча, — его голос прозвучал тихо, низко, с какой-то бархатистой интонацией. — Мадам из лавки удобрений. Полагаю, вы ошиблись адресом. Экскурсии по замку проводятся в дневное время, и уж точно не в окрестностях теплиц. Виенна проигнорировала его колкую фразу и сказала просто: — Если вы ищете профессора Стебль, она в той теплице. Она указала рукой на теплицу позади. Снейп проследил за движением её руки. Затем снова втопил в неё свой тёмный взгляд. — Позвольте спросить… мне крайне любопытно, что леди с парижскими манерами забыла в шотландской глуши? Только не говорите мне, что Дамблдор всё-таки нанял вас. — Именно это он и сделал, — ровно произнесла Виенна, глядя прямо в его обжигающе холодные глаза. — С сегодняшнего дня я занимаю должность второго профессора травологии. Так что нам придётся сталкиваться здесь довольно часто, профессор. Надеюсь, в этот раз качество моих знаний не послужит очередным поводом для… профессионального спора. Снейп не изменился в лице, лишь слегка опустил подбородок, глядя на неё сверху вниз. — Надеюсь, вы не станете убеждать первокурсников, что французские удобрения превосходят британские. Мне будет жаль испорченных ингредиентов. — А мне будет жаль, если ваши зелья пострадают от недостатка качественных растений, — парировала Виенна. — Но, думаю, мы оба достаточной степени профессионалы, чтобы не допустить этого. — Очевидно, — протянул он. Виенна облегчённо выдохнула, что диалог окончен, но он, не дав ей такой радости, продолжил: — Очевидно, что в своей компетентности я не сомневаюсь. А вот к вашей ещё имеются вопросы. Виенна возмущённо сузила глаза, но глядя на Снейпа, она могла поклясться, что он забавляется, хотя внешне он оставался сухарём. — Моя компетенция подтверждена дипломом Шармбатона и рекомендациями французского Министерства, — её голос был спокойным, хотя внутри от его тона уже поднималась волна злости от уязвлённой гордости. — И я здесь, чтобы работать, а не выслушивать ваши резкости. Примите это как факт, профессор. Или вы так задеты тем, что ваши знания в удобрениях недостаточно хороши? После этих слов воздух между ними словно стал ещё холоднее. Виенна замерла, внутренне готовая к тому, что Снейп сейчас обрушит на неё всю мощь сарказма или просто развернётся и уйдёт, посчитав её дерзость ниже своего достоинства, но он молчал. Его взгляд, до этого лениво-ироничный, стал пронзительным, как лезвие скальпеля. Он сканировал её лицо, словно пытался понять, где заканчивается её парижский лоск и начинается дерзкая изнанка. Под его тяжёлым взглядом Виенна не опустила головы. Она лишь едва заметно вскинула подбородок, заставляя себя дышать ровно. — Вы чрезвычайно смелы для того, кто ещё не провёл в этих стенах ни одного урока, мисс Харлоу, — произнёс он. Голос его стал тише, но весомее и приобрёл вкрадчивую глубину. — Французское Министерство, без сомнения, научило вас жонглировать громкими словами и дипломами, но Хогвартс — это совершенно другое. Здесь ваши бумажки не защитят вас, когда третьекурсники перепутают стебли аконита с петрушкой. А они перепутают, потому что большинство учащихся просто неспособны запомнить элементарные вещи. И это вы ещё с братьями Уизли не знакомы. Интересно, как скоро они покажут вам свои знаменитые шалости? Он сделал шаг ближе. Теперь Виенна отчётливо чувствовала шлейф его неизменного запаха: горькая полынь, старая кожа, сухая земля и едва уловимый, резкий тон подземельной сырости. — Что же касается моего «задетого самолюбия»... — Снейп опустил глаза на её руки, всё ещё сжимавшие поля шляпки, а затем снова посмотрел ей прямо в лицо. — Я умею признавать чужую правоту, когда она подкреплена результатом, а не высокомерием. Надеюсь, на практических занятиях вы будете столь же убедительны, как и в Косом переулке. В противном случае... я буду первым, кто укажет директору на его очевидную ошибку. Он выдержал весомую, театральную паузу, давая ей прочувствовать всю тяжесть своего предупреждения. — Добро пожаловать в Хогвартс, мадам, — сухо добавил он, и в этом «мадам» сквозила чисто английская насмешка над её французским прошлым. Снейп резко развернулся. Его чёрная мантия взметнулась, глухо хлопнув по воздуху, и он стремительно зашагал к теплице, внутри которой обитала Помона Стебль. Виенна осталась стоять одна. Она перевела дыхание, только сейчас осознав, что всё это время её спина была напряжена до предела. Пальцы, сжимавшие шляпку, слегка затекли. Шотландский ветер снова бросил ей в лицо прохладную влагу. Она посмотрела вслед ушедшему профессору зельеварения, и внутри неё, вопреки всему, разлилось странное, мрачное удовлетворение. Хогвартс не собирался быть к ней ласковым. Снейп не собирался быть вежливым. И именно эта честная, холодная борьба без фальшивых министерских улыбок — была лучшим лекарством от горечи, которую она привезла с собой из Франции. Она надела шляпку и, больше не оборачиваясь, направилась к замку. Её первый день в шотландской глуши подошёл к концу.