Глава 2

— Подожди… — голос Томойо дрожал, дыхание сбивалось, глаза блестели от слёз, — ты… ты серьёзно, Эрик? Ты говоришь это сейчас? После всего, что было между нами? — её руки сжались в кулаки, будто она пыталась удержать весь мир внутри себя. — Да, Дайдоджи… — Эрик говорил ровно, почти холодно, но в его словах висел год тяжести, невысказанной правды. — Я никогда не любил тебя. Ни тогда, ни когда-либо после. Комната словно остановилась. Слова его летели тяжёлым грузом, рвали воздух на острые осколки. Томойо почувствовала, как будто время замедлилось — каждый вздох Эрика эхом отдавался в груди, будто его слова вбивались прямо в сердце. В памяти всплыли воспоминания: смех, долгие разговоры, обещания… и теперь всё это казалось иллюзией, которую он разрушил одним простым признанием. — Ты шутишь?! — сорвалось у Сакуры, руки дрожали, глаза расширились от шока. — Ты же всегда говорил, что любишь её! — Я говорил то, что тебе было выгодно слышать, Сакура, — холодно ответил Эрик, ледяным взглядом осматривая комнату. — Не тебе решать, что я чувствовал или говорил. Сакура почувствовала, как будто её плечи опустились от бессилия. Внутри неё сжался комок страха и злости одновременно: «Как можно быть таким холодным… как он вообще может смотреть на неё так?» — Эрик! — выкрикнула Томойо, голос дрожал, но уже звучал твёрдо, с оттенком гнева. — Ты что, специально хочешь разорвать всё, что осталось от нас?! — Всё уже разорвано, Дайдоджи, — сказал он, сделав шаг назад, слегка склонив голову, словно наблюдая за её реакцией как за спектаклем. — Разошлись мы год назад. А правда, всегда больнее, чем иллюзии. Шаоран шагнул вперёд, гнев был виден в каждом движении: сжатые кулаки, напряженные плечи, сверкающие глаза. — Ты не имеешь права так с ней говорить! — А кто сказал, что мне нужно чьё-то разрешение? — Эрик сделал шаг к Шаорану, напряжение в комнате стало почти осязаемым, как натянутая струна. Воздух был густым, каждый вдох давился напряжением, словно в комнате готовилось что-то разрушительное. Сакура пыталась вмешаться, схватить Эрика за руку, но он легко вырвался. Её мысли метались, как вороны в тёмной комнате: «Не дайте им драться… пожалуйста…» — Хватит! — голос Эрика прозвучал резко, но не агрессивно. — Всё, что было между нами, Дайдоджи, — это прошлое. И я сказал правду. Томойо сделала шаг вперёд, грудь поднималась и опускалась, руки дрожали, но глаза сверкали решимостью. Внутри неё буря эмоций — гнев, обида, боль, смешанные с удивительным ощущением свободы. — Уходи, Эрик! — крикнула она, голос был громкий, твёрдый и непоколебимый. — Я больше не буду терпеть твою ложь и твои угрозы. Эрик и Шаоран оказались в шаге друг от друга, напряжение было почти физическим — казалось, сейчас они столкнутся в драке. Комната будто сжалась, воздух стал плотным, каждый вздох эхом отдавался в ушах присутствующих. Томойо резко шагнула между ними, подняв руки, и её взгляд был полон непоколебимой силы. Она чувствовала, как дрожь проходит по её телу, но в сердце горит что-то новое — сила, которую не сломить словами, кулаками или угрозами. — Хватит! — её крик был, как молот, каждое слово отбрасывало напряжение в сторону. — Выйди из моей жизни, Эрик. Сейчас же! Эрик замер, глаза блеснули, на лице появилась лёгкая улыбка. Он медленно повернулся к двери, шаги его отдавались тяжело, как будто с каждым шагом он оставлял за собой обрывки воспоминаний, слов и обещаний, которые больше никогда не будут нужны ни ему, ни Томойо. Дайдоджи осталась стоять, грудь вздымалась и опускалась, глаза блестели от слёз, но внутри неё пробуждалась новая сила. Она ощущала, как её страх постепенно сменяется уверенностью, как боль перерастает в понимание — она свободна. Свободна от иллюзий, ото лжи, от прошлого, которое её пыталось держать. Сакура стояла рядом, тихо, но решительно, ощущая, что на этот раз всё правильно. Шаоран медленно опустил руки, напряжение спало, но в глазах его осталась искра, как напоминание о том, что опасность могла вспыхнуть в любой момент. Комната снова наполнилась тишиной, но теперь она была не давящей — она была полной смысла. Каждый вдох Дайдоджи был глубоким, ровным, и впервые за долгое время она чувствовала, что всё действительно позади. Эрик быстро спускался по ступенькам парадного, желая уйти подальше от тяжёлой тишины, которая осталась за дверью. Холодный воздух улицы хлестнул ему в лицо, обжигая щеки, но не мог остудить внутренний пожар, который разгорался в нём изнутри. Он сделал всего несколько шагов, когда позади раздались быстрые шаги. — Эрик! Подожди! — крикнула Сакура, и через мгновение она вместе с Шаораном перегородила ему путь. Он замер, не сразу оборачиваясь, словно рассчитывал, что если просто постоит достаточно долго, они сами уйдут. Но они не ушли. — Почему ты так с ней поступил? — голос Сакуры дрожал, в нём слышались боль, тревога и непонимание. — Почему никогда не был с ней честен? Эрик медленно посмотрел на неё. Его глаза были ровными, холодными, почти пустыми, и в них не читалось ни капли сожаления. Он сделал шаг вперёд, лёгкая усталость мелькнула в уголках губ, но в целом лицо оставалось маской спокойствия. — Потому что я никогда её не любил, — произнёс он ровно, почти буднично. — Я пользовался её чувствами. Слова повисли в воздухе, как свинцовые гири. Сакура почувствовала, как будто всё вокруг сжалось, а сердце сжалось от ужаса и бессилия. Она не знала, что сказать, как дышать, — каждая клетка тела кричала от боли и предательства. — Ты… ты играл с ней всё это время?! — выдохнула она, голос дрожал, но был твёрдым. — Всё это время… она тебе верила, а ты… — Да, — ответил Эрик спокойно, словно говорил о факте погоды. — И не жалею ни о чём. Слова Эрика висели в воздухе, а тишина после них была осязаемой. Каждый вдох Сакуры казался слишком громким, каждый шаг Эрика — предвестником будущей опасности. Она видела, как Шаоран напрягся, плечи сжались, кулаки побелели. В его глазах вспыхнула ярость — не только друга, но человека, который чувствует ложь и несправедливость до костей. — Ты не имеешь права так с ней обращаться! — произнёс он тихо, но его голос дрожал от сдерживаемой силы. Эрик сделал шаг к нему, их лица почти сравнялись. В воздухе между ними повисло напряжение, плотное и тяжелое, как натянутая струна. Сердце Сакуры билось в груди с бешеной скоростью, она ощущала напряжение на каждом сантиметре кожи, как будто сама улица готовилась к взрыву. — Я сказал правду. Всё остальное — ваши иллюзии, — произнёс Эрик. — А что касается тебя, Шаоран… наш поединок ещё не окончен. Шаоран не моргнул. Его дыхание ровное, плечи твёрдые, тело напряжено, готовое к мгновенному взрыву. — Я этого жду, — стиснув зубы, произнёс он. Каждое слово было острым, как клинок, каждое движение — предвестником столкновения. Сакура вскрикнула: — Хватит! Оба! Эрик наконец отступил, слегка повернув голову, словно проверяя, кто осмелится последовать за ним. — Вы всё узнаете… когда придёт время, — тихо сказал он. Он отвернулся и пошёл прочь, шаги его эхом отдавались по пустой улице, а тень, тянущаяся за ним, становилась длиннее и темнее, будто сама ночь шла за ним. Шаоран остался стоять, кулаки сжаты, побелевшие костяшки выдавали напряжение. Сердце билось бешено, мысли метались, как вспышки молний в темной буре. Он понимал: сейчас драка невозможна, но предчувствие надвигающейся бури не покидало его. Сакура стояла рядом, глаза её блестели от слёз, но в них уже не было страха — только ужас и предчувствие, что впереди ещё будут события, способные перевернуть всё. Каждое движение Эрика, каждый его взгляд — словно острый нож, режущий пространство и время. Прошло два часа. Темучин — в теле Эрика — вернулся в квартиру, вошёл почти машинально. Каждое движение было отточено, словно он знал, что даже случайный шаг будет слышен. Он расстегнул куртку, бросил её на стул, и позволил себе рухнуть на кровать. Лечь. На секунду. Всего на одну жалкую секунду… Но эта секунда превратилась в провал. Тьма. Она не была пустой. Она жила, дышала, шептала. Казалось, сама комната наблюдает за ним, стены сгущаются, пол становится вязким, а воздух давит с каждой стороны. В этой бездне вспыхнул тусклый огонёк факела, освещая каменный пол, холодные стены и фигуру, прикованную тяжёлыми цепями. Эрик. Настоящий. Он стоял на коленях, руки раскинуты в стороны, цепи глубоко впивались в кожу, оставляя болезненные борозды. Волосы прилипли ко лбу, губы пересохли, дыхание сбивалось на хрип. Но глаза оставались яркими, полными внутреннего огня, который давал ему силы держаться. Перед ним, в полумраке, стоял Темучин. Свободный. Цельный. Холодно спокойный. Он был страшнее, чем когда-либо, словно тень, ожившая в плоти, и живущая только за счёт чужой боли. Его присутствие давило на разум Эрика, как густой туман, мешающий дышать, заставляя сердце биться быстрее, а кровь — стыть в жилах. — Ты всё видел, мой пленник? — голос Темучина был мягким, но опасным, как ледяной нож, скользящий по шее. Эрик поднял голову, дыхание тяжелое, прерывистое, каждый вдох отдавался болью. — Какая же ты всё-таки сволочь, Темучин… — прошипел он. — Чего ты пытаешься добиться этим? Темучин наклонился ближе, свет факела играл на его лице, делая черты ещё более жуткими. Улыбка была пустой, лишённой жизни, но в ней проскальзывало наслаждение чужой болью. — Я заставляю тебя смотреть, — медленно произнёс он, — чтобы ты лишился всего, что для тебя имеет значение. Чтобы твой мир рушился шаг за шагом. Чтобы ты понял, что сила и власть, которыми ты дорожишь… ничто. Эрик резко дёрнулся вперёд, цепи лязгнули, сжимая кожу. Боль пронзила его, но он глотал её, превращая в внутренний огонь, в ярость, которая рвала грудную клетку и делала каждое движение одновременно тяжёлым и болезненным. — Тогда убей меня! — рявкнул он. — Сделай это сейчас! Темучин отступил на шаг, не спеша. Его улыбка оставалась холодной, злорадной. — Смерть слишком лёгкая расплата для тебя, Дискейн. Ты заслуживаешь увидеть, как рушится всё, к чему ты стремился. Ты должен мучиться, шаг за шагом, наблюдая собственную слабость. Он подошёл ещё ближе, провёл пальцами по цепям, оставляя холодные отметины на коже Эрика. Этот жест был одновременно издевкой и обещанием того, что хуже всего ещё впереди. — И теперь… время для следующего шага, — продолжил Темучин, его голос приобрёл особую, почти интимную тьму. — Я открою тебе одну вещь, Эрик. Ту, что будет резать сердце сильнее всех ударов меча… Эрик напрягся, чувствуя, что сейчас услышит то, чего боялся больше всего. — Ранита… — холодно произнёс Темучин. —Я хочу быть с ней. Я хочу, чтобы она была рядом со мной, и мне неважно, что ты думаешь об этом. Всё, что было между тобой и Ранитой — иллюзия. Ты пользовался её доверием, её вниманием, и теперь моя очередь. Я открою тебе это прямо: я хочу её для себя. И ты будешь наблюдать, как это происходит. Эрик побледнел. Словно сам воздух сжался вокруг него. Сердце билось так громко, что казалось, что оно выскочит из груди. Тело натянулось как струна, каждое движение давалось с болью, каждая мысль билась об стены темноты. — Какого… — прошептал он, голос дрожал, не от страха, а от внутренней бури, сжатой до предела. Темучин улыбнулся, словно видел на идеально расчерченной карте каждую слабость Эрика. — Сначала ты потеряешь друзей. Каждый шаг, каждое решение будут оборачиваться против тебя. А потом начнётся всё остальное. Я буду рядом с Ранитой. И ты не сможешь этого изменить. Эрик почувствовал, как мир вокруг сжимается, как пространство становится вязким, каждая мысль — словно дробь, ударяющая по разуму. Он пытался дышать ровно, но сердце стучало так громко, что казалось, оно разорвёт грудную клетку. — Я… — шептал он, но слова застряли в горле. — Да, Дискейн, — холодно произнёс Темучин. — Завтра начнётся твой настоящий ад. Каждый шаг, каждое решение будут болеть. Каждое действие обернётся против тебя. Темучин выпрямился. Стоял, как король после вынесения приговора. Его фигура казалась выше, массивнее, властнее. — А в конце… — он наклонился так близко, что дыхание было осязаемым, — ты умрёшь. И с этими словами он растворился в темноте, будто никогда и не существовал здесь. Эрик остался один, скованный, но живой. Каждое движение цепей отдавалось болью, каждый вдох казался острым, как нож. В этой боли, в отчаянии, рождался внутренний огонь — готовность бороться, выживать, сопротивляться. Его разум, тело и душа всё ещё были его. Темучин резко открыл глаза. Он снова был в квартире. В теле Эрика. Живой. Сильный. Уверенный. Каждое движение было лёгким, точным, идеально подчинённым воле Темучина. Он чувствовал силу в каждом суставе, каждый вдох был наполнен уверенностью, которую мог использовать против мира. На губах появилась ледяная, хищная улыбка. — Время начинать, Эрик… — прошептал он, глядя в потолок. — Твой конец уже близок. Эрик медленно спускался по тротуару, его шаги глухо отдавались по пустой улице, отражаясь от стен старых зданий, создавая эхо, похожее на холодное, равнодушное дыхание города. Холодный воздух хлестнул лицо, вонзаясь в кожу, заставляя ощутить каждое движение костей и сухожилий. Он почти не чувствовал этого — его мысли были где-то далеко, в череде решений, которые нельзя было отменить, в словах, сказанных и несказанных. Вдруг перед ним возник Шаоран. Плечи напряжены, взгляд остёр, как натянутая струна, дыхание ровное, но внутри буря эмоций: подозрение, гнев, растерянность и страх. — Эрик… — голос Шаорана был низким, почти шепотом, но в нём слышалась сила, требующая ответа. — Мне нужно понять… что происходит. Ты… ты точно Эрик? Эрик остановился, словно выбирая момент, когда ответить. Его лицо оставалось спокойным, глаза ледяные, и каждый взгляд был как точный замер времени, мгновение, в котором можно увидеть всю глубину чужой холодности. — Конечно, я Эрик, — произнёс он ровно, голос лишён эмоций, будто это была обычная констатация факта. — Что ещё ты хочешь услышать? Шаоран сделал шаг ближе. — Нет… — с трудом, через зубы, проговорил он. — Это не тот Эрик, которого я знаю. Ты что-то скрываешь. Всё… твои слова, твои движения — это не он. Эрик едва заметно усмехнулся, уголок губ дернулся, и эта улыбка была холодной, как блеск ножа в сумерках. — Ты слишком много думаешь, Шаоран, — произнёс он тихо, почти ласково, но каждое слово резало, как холодный клинок. — Ты ищешь объяснения там, где их нет. Шаоран не отступил. Его пальцы сжали кулаки, костяшки побелели, дыхание стало чуть более частым, как если бы весь мир сжался до размеров улицы между ними. Его разум выискивал несоответствия, каждый жест Эрика казался обманом, попыткой играть с доверием и воспоминаниями. — Я вижу это в твоих глазах! — выкрикнул он, сделав шаг так близко, что между ними осталась лишь пара метров. — Ты изменился. Ты не такой, как раньше. Эрик наклонил голову, словно оценивая Шаорана, взвешивая каждое его сомнение, каждую эмоцию. — Изменился… да, — тихо произнёс он, — но не, потому что я стал другим. Ты просто не понимаешь того, что происходит за пределами твоего понимания. Ты ищешь привычные оправдания, а реальность давно перестала быть привычной. Шаоран ощутил внутренний холод, который пробирал до костей. Каждое слово Эрика разрывало ткань знакомой реальности, и он отчаянно пытался удержаться, не дать себе сломаться под тяжестью сомнений. — Я требую правды, — стиснув зубы, сказал он, голос дрожал, а в груди сжималась тяжесть, будто воздух сам стал плотным и давящим. — Что с тобой? Кто ты на самом деле? Эрик глубоко вдохнул, словно вбирая в себя всё напряжение, которое витало вокруг. Его глаза блестели холодом, в них отражалась тьма, которую невозможно было осветить никакой свечой. — Я тот Эрик, которого ты знал… и в то же время тот, кого ты никогда не встречал, — произнёс он медленно, каждое слово висело между ними, как тяжёлая гиря. — Я говорю правду о себе. Я никогда не был тем, кого вы все воображали. Шаоран замер, дыхание его прерывисто дрожало, плечи натянулись сильнее. Каждое мгновение казалось вечностью, каждый взгляд Эрика — испытанием. Он видел в этих глазах не человека, которого знал, а холодного наблюдателя, знающего, что он всегда на шаг впереди. Эрик сделал шаг назад, создавая между ними пространство, как будто дистанция могла защитить его от гнева Шаорана, а тьма вокруг словно поглощала всё, кроме их двух фигур, заставляя улицу, сумерки и холод воздуха служить молчаливыми свидетелями надвигающегося противостояния. — Добро пожаловать в новый мир, Ли, — тихо сказал Эрик, и слова его звучали почти как заклинание, холодное, непробиваемое. — Здесь нет прежнего Эрика. Есть только я… и те, кого я выбираю видеть рядом. Шаоран остался неподвижен, ощущая, как внутренняя буря сметает все старые ориентиры. Ему казалось, что под ногами рушится земля, что доверие, которое было фундаментом их дружбы, рассыпается на пустые крошки. Он сделал шаг, почти инстинктивно, готовый к тому, что правда, которую он ищет, может стоить ему всего: уважения, уверенности, самой реальности. Но внутри было ясно одно — он не отступит, не сейчас. Не перед тем, кто изменился до такой степени, что сам стал непостижим. Подсознание Эрика. Тьма густая, вязкая, словно живая. В ней нет стен — но есть ощущение замкнутого пространства, где сознание Эрика словно заключено в невидимую коробку. Воздух здесь тяжёлый, каждый вдох отдаётся болью, и мысли отражаются от темных пустот, теряясь где то между страхом, гневом и бессилием. Из этой тьмы медленно выходит Темучин. Он не идёт — он течёт, как воплощённая тень, беззвучно и неуловимо, с холодным взглядом, который прожигает Эрика насквозь. Каждое мгновение его движения словно растягивается, как долгий выдох тьмы, и в этот момент Эрик ощущает: сопротивление бессмысленно, тело его подчинено чужой воле. Темучин останавливается рядом, голова чуть наклонена, глаза изучают Эрика, будто это редкий экспонат, а не человек. — Это лишь первая стадия, — произносит он тихо, почти ласково, голос лишён злобы, но полон хищной уверенности. — Они думают, что ты стал жестоким. Но скоро я их убью. Всех по очереди. А ты будешь наблюдать. Примерно вот… отсюда. Он легким касанием касается груди Эрика, словно приковывая его сознание глубже в невидимую тюрьму, лишая возможности управлять собственным телом. Эрик пытается кричать, вырваться, сказать хоть что то, но тело неподвижно. Мысли рвутся наружу, сталкиваясь с невидимой стеной. Темучин улыбается, будто слышит каждое мысленное слово. — Ты уже проиграл, Эрик. Привыкай быть пассажиром. И исчезает, растворяясь в тьме, словно был лишь её порождением. Реальность. Квартира Раниты. Темучин полностью в теле Эрика. Его походка ровная, уверенная, жесты продуманные, движения словно выточены из холодного металла. Он поднимается по ступенькам к двери Раниты, и каждое движение кажется продуманным, рассчитанным. Эрик внутри чувствует, как его тело выполняет чужую волю, а разум дрожит, пытаясь удержать остатки контроля. Дверь открывается. Ранита — радостная, слегка удивлённая — делает шаг навстречу: — Эрик? Ты так внезапно… — Нам нужно серьёзно поговорить, — говорит Темучин, мягко, но с подчёркнутой важностью. — О нас. Он делает акцент на слове «нас», словно обозначая право владеть её вниманием, её доверием, её чувствами. Эрик внутри сжимается, ощущая чуждое намерение, холод, который проникает в каждую клетку тела. Ранита невольно замирает, дыхание её чуть сбивается — от уверенности и хладнокровия, которое она никогда не видела в Эрике. Эрик наблюдает через туманное сознание: каждый жест, каждое движение Темучина — чужая стратегия. Он ощущает, как его собственная сущность будто плавает в прозрачной капсуле, вынужденно наблюдая, как Темучин пытается завладеть тем, что дорого Эрику. И среди всей этой смеси эмоций появляется холодная мысль: “Ничего, Темучин… Ты думаешь, что победил. Но у меня тоже есть козырь в рукаве”.