Глава 4

Томойо сидела на старой лавочке, ощущая под собой прохладную шероховатость дерева. Она закрыла глаза на мгновение и попыталась сосредоточиться на этом ощущении — на том, как каждый изгиб древесины впитывает её тревогу, как прохлада распространяется по спине и плечам, успокаивая на мгновение бурю в груди. Сад вокруг был слишком красивым, почти нереально сияющим. Ветки фруктовых деревьев тянулись к солнцу, перегруженные гроздьями сочных плодов, которые словно светились изнутри. Листья играли золотыми и зелёными бликами, тихо шепча друг другу о летнем дне, который ещё не закончен. Воздух был насыщен сладким ароматом меда и цветов, он обволакивал всё вокруг, проникая в лёгкие, в нос, в сознание. Она не услышала шагов, пока лёгкое прикосновение к плечу не заставило её резко вздрогнуть. Сердце подпрыгнуло в груди, как птица, пойманная в клетку. Она повернулась и увидела его. Эрик стоял чуть в стороне, почти робко, словно опасаясь, что его присутствие здесь нарушит какой-то невидимый порядок. Его лицо было усталым и печальным, глаза туманными, будто внутри него всё ещё бушевала чужая сила, а не он сам. В руке он держал ярко-красное яблоко, такое яркое, что оно выглядело почти чужим в его бледной ладони. Дайдоджи заметила, как он слегка сжимает фрукт, как будто удерживать его — это единственное, что позволяет ему оставаться самим собой. — Привет… Томойо, — тихо произнёс он, и голос его был едва слышен, словно слова боялись нарушить тишину сада. Она тут же отвернулась, пытаясь спрятать дрожь в руках и груди. Она старалась говорить ровно, но дыхание предательски сбивалось, оставляя лёгкую дрожь в её голосе. — Я не хочу разговаривать с тобой, — сказала она, и сама удивлялась, насколько её голос звучал слабым. Ей казалось, что если она посмотрит на него слишком долго, то его глаза увидят всё, что она пыталась скрыть: страх, боль, надежду, которую она не хотела признавать. Эрик сделал маленький шаг к ней, но остановился, словно ожидал, что она оттолкнет его взглядом или словом. — Это из-за нас? — спросил он осторожно, словно боясь, что каждое слово — это камень, брошенный в её сердце. — Из-за того, что произошло между нами? Томойо горько усмехнулась, но в этом смехе не было радости — только усталость и растерянность. — Отчасти… — начала она, стараясь держать голос ровным, — но больше из-за того, что ты говорил. Ты говорил, что не любил меня. Что всё было ошибкой. Знаешь, как это больно? Она замолчала. Её глаза скользнули по саду, как будто ища в нём опору. Кажется, даже листья и плоды остановились, чтобы слушать её молчание. Эрик опустил голову. Его плечи медленно опустились, словно на них лег тяжёлый груз невысказанной правды. — Это неправда, Томойо, — сказал он тихо, так, чтобы слова почти растворились в воздухе. — Ничто из того, что я говорил, не было настоящим. Она резко подняла глаза на него. Взгляд был острым и раненым, полным боли, которую невозможно скрыть. — Тогда зачем ты говорил это все это время? — её голос дрожал, и каждый звук казался ей предательским. Она не смогла договорить. В этом молчании было больше боли, чем в любом крике. Эрик вдохнул глубоко, словно собираясь с силами, чтобы проговорить то, что было почти невыносимо. — Потому что мной управлял не я, — сказал он тихо. — Моё тело… моё сознание… всё это было не мной. Это был Темучин. Томойо моргнула, слова ударили по ней как ледяной ветер. — Что? — её голос стал тихим, но полным тревоги. — Ты действительно думаешь, что я поверю в такое… оправдание? Она хотела оттолкнуть его словами, но внутри, глубоко, что-то тихо дрогнуло. Надежда, которой она боялась, да, осторожно поднималась в груди. Эрик поднял глаза. В них не было бегства, не было лжи. Только, правда и боль. — Это не оправдание, — сказал он. — Это правда. И да, я говорил, что люблю Раниту… Он замолчал. Вокруг стояла тишина, в которой было слышно даже её собственное дыхание. Дайдоджи сжала кулаки, её пальцы побелели. — Вот! Даже сейчас… — её голос сорвался на полуслове. — Только как друга, — перебил он тихо. — Ничего больше. Эрик протянул ей яблоко. Не как извинение, а как маленький жест: доказательство, что он здесь и хочет показать правду, без слов, без оправданий. — Если хочешь… — тихо сказал он, — я покажу тебе одно место. Там ты увидишь всё сама. Не словами, не объяснениями. Истину. Томойо смотрела на яблоко, на его руку, на этот маленький символ выбора. Сердце всё ещё болело, но что-то хрупкое и опасное начало подниматься в груди. Надежда. Она не сказала «да». Но и не отвернулась. И этого было достаточно, чтобы история продолжилась. Девушка замерла, едва переступив порог подсознания Эрика. Каждое движение казалось замедленным, словно сама реальность растянулась вокруг неё. Её дыхание стало прерывистым, лёгкие сжимались и разжимались в ритме, который она не могла контролировать. На возвышении, окружённом серебристым туманом, на коленях медитировал Эрик. Цепи холодного металла обвивали его тело, отражая свет и создавая ауру одновременно уязвимости и мощи. Он казался пленником и властелином своей судьбы, одновременно живым и почти призрачным. Его дыхание ровное, почти не слышное, но в каждой паузе чувствовалась тяжесть пережитого. — Боже… — выдохнула Томойо, и голос её дрожал, срываясь на полуслове. — Это… это же ты. Эрик медленно поднял голову. Его лицо было усталым, но в глазах играла легкая тень света, будто он хранил надежду, даже в этом странном мире. Тонкая улыбка скользнула по губам, но она была горькой, почти болезненной. — Да, Томойо, — тихо произнёс он, медленно, чтобы каждое слово ощущалось весомым. — Я заточен… в собственном теле. Девушка замерла, не сводя глаз с цепей. Её пальцы непроизвольно сжались, а плечи подёрнулись лёгкой дрожью. Она почувствовала, как всё пространство вокруг словно подстраивается под её эмоции, как будто сама реальность замедлилась, чтобы дать ей время понять, что она видит. — Но… как это возможно? — спросила она тихо, стараясь держать голос ровным, хотя внутри всё трещало и горело от ужаса и недоверия. — Думаю… — Эрик тяжело вздохнул, опустив взгляд на свои цепи, — это случилось из-за ножа, которым он ударил меня в сердце. Когда ты думала, что я умер… на самом деле я оказался пленником собственного тела. Томойо сделала шаг ближе, осторожный и неуверенный. Кажется, её ноги сами несли её к нему, притягиваемые невидимой силой, а сердце сжималось от каждой мысли о том, что всё это правда. — Этот нож… — прошептала она, едва слышно. — И что это за сила? — Древнее племя Керис, — сказал Эрик, голос ровный, но в нём звучала усталость веков, — существовавшее ещё во втором столетии нашей эры. Этот нож был особым артефактом, частью ритуала переноса души. Дайдоджи всмотрелась в холодный блеск цепей, в серебристый свет, исходящий от Эрика. Каждый отблеск казался ожившей памятью — историей боли, потерянных надежд и любви, которую нельзя было удержать. Она почувствовала, как холод света пробирает до костей, а сердце сжимается от напряжения. — Но… как они это делали? — спросила она, голос дрожал, но в нём слышалась смесь ужаса и любопытства. — Они резали свою руку и произносили заклинание, чтобы нож «запомнил» владельца, — сказал Эрик, медленно, будто каждое слово было как камень, который он выкладывает на ладони. — Когда хозяин умирал… — он тяжело вздохнул, глаза его опустились на цепи, — он должен был убить другого, чтобы перенести свою душу в его тело. Холод ужаса пробежал по спине Томойо. Сердце сжалось, дыхание стало частым и неровным. Она ощутила, как разум заполняется мыслями о том, что слова, которые он говорил раньше, были не его. Всё, что причиняло боль, всё, что казалось обманом — теперь обретало смысл. — Значит… всё, что ты говорил обо мне… — её голос дрожал, слова теряли стройность и падали в тишину, — это не ты говорил? Эрик тяжело опустил голову, цепи слегка заскрипели под его движением. Серебристый свет отражался в его глазах, делая их почти живыми. — Нет, Томойо, — тихо произнёс он. — Это не я говорил. И… — он сделал паузу, глубоко вздохнув, — я жалею о том, что год назад расстался с тобой. Я считал тогда, что так будет правильно. Что я смогу защитить тебя… от Темучина, от того, что было слишком сильным, слишком опасным. Я хотел, чтобы ты была в безопасности, и думал, что расставание спасёт тебя. Но потеря тебя… — он замолчал, и в этот момент в глазах блеснули искры боли и сожаления, — стала моей самой большой ошибкой. Я потерял то, что любил больше всего на свете. Слова висели в воздухе, густые и тяжёлые. Дайдоджи ощущала, как в груди что-то разрывается и одновременно смягчается. Слезы подступили, но она сдержала их, потому что боялась, что слёзы разрушат этот момент, превратят его в обычное прощение, а не в откровение. — Я люблю тебя, Томойо, — сказал Эрик, и его голос дрожал, обнажая всю его боль и правду. — Любил всегда. Даже когда казалось, что теряю тебя навсегда. В подсознании время растянулось до предела. Девушка почувствовала, как весь груз неверия и боли постепенно ослабевает, как холод отступает, уступая тёплому ощущению, которое впервые за долгое время проникло в сердце. Любовь, страх, сожаление, надежда — переплетались в этом странном мире, и Томойо впервые почувствовала, что может дотронуться до души Эрика. Тем временем Темучин, полностью завладевший телом Эрика, шагал по узкой улочке, где ветер гнал сухие листья. Каждый лист, поднимаясь и падая на асфальт, казался предвестником беды. Ветер шелестел между пустыми окнами домов, создавая почти живой звук — будто город сам предупреждал о чём-то ужасном. Его шаги были размеренными, спокойными, но в этой тишине чувствовалась хищная уверенность. Казалось, что каждый звук его движений отзывается эхом в переулках, заставляя тени дрожать и сжиматься. На перекрёстке, словно чувствуя его приближение, уже стоял Шаоран. Он держался уверенно, скрестив руки на груди, но напряжение в плечах выдавал тревогу, которую он старался скрыть. Его глаза, привычные к контролю над собой, теперь выдавали сомнение — что-то здесь было не так, слишком не так. Темучин остановился перед ним. На его губах играла мрачная ухмылка, холодная и хищная, словно предвкушала грядущую игру. Она была настолько непривычной для Эрика, что Шаоран на мгновение почувствовал холод по всему телу, как если бы воздух вокруг вдруг стал тяжелым и металлическим. — Что ты хотел, Дискейн? — холодно спросил Шаоран, всматриваясь в глаза перед ним, ищущие знакомый свет, ищущие Эрика, которого он знал, но находя только чуждую пустоту. — Я хотел бы сойтись с тобой в битве, — произнёс Темучин, и в его голосе сквозила злая уверенность. Каждое слово казалось не просто угрозой, а вызовом, пробирающимся сквозь кожу и кость. Шаоран чуть приподнял бровь, но внутри всё напряглось. Сердце дрогнуло, дыхание стало чуть более быстрым, и он почувствовал, как каждая клетка тела готовится к неизвестности. — Ты что, хочешь драться со мной? Здесь? — спросил он, стараясь держать голос ровным, но каждый звук отражался от стен, будто подчеркивая всю опасность момента. — Нет. В заброшенной школе, — тихо, почти шепотом, сказал Темучин, и даже эта тихая интонация была угрожающей. В этом месте стены были старыми и облупившимися, окна пустыми, а воздух пахнул сыростью и забвением. Шаоран напрягся. Внутри него развернулась тревога, которая была чуть мягче, чем страх, но гораздо глубже — предчувствие катастрофы, которую невозможно было остановить. — Я не хочу с тобой драться, — сказал он, пытаясь сохранять спокойствие, хотя пальцы невольно сжались в кулаки. — Я хочу понять, что с тобой случилось. — Что, струсил, Ли? — Темучин насмешливо улыбнулся, делая шаг ближе. Его присутствие словно вытягивало воздух из пространства вокруг. Глаза Шаорана вспыхнули. Невольно, мгновенно, каждый мускул тела напрягся. — Никто и никогда не смеет говорить, что я трус, — процедил он сквозь зубы. Внутри всё его тело кричало, но разум держал эмоции в узде. — Во сколько встречаемся? — Сегодня. В семь вечера. — Улыбка Темучина стала шире, острая, как лезвие. — И приведи всех наших друзей. Всех. Шаоран нахмурился. Он почувствовал холодок по коже: ощущение, что за всем этим стоит не просто вызов, а тщательно спланированная ловушка, игра, которую невозможно предсказать. — Зачем? — спросил он, стараясь найти рациональное объяснение в хаосе эмоций, что захлестнул его. — Чтобы они были свидетелями, — сказал Темучин, сделав шаг почти вплотную. — Сегодня… я убью тебя. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлым камнем, замедлив дыхание и время. Шаоран сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Кажется, сама улица замерла, прислушиваясь к их дыханию, к сердцебиению, к шёпоту ветра и шороху листьев. — А я обещаю… — голос Шаорана стал низким, как раскат грома, — ...что тоже убью тебя. За всё, что ты натворил. Темучин тихо хмыкнул, оставляя за собой ощущение ледяного холода. Он развернулся и пошёл прочь, и тень, которую он оставил, казалась длиннее его самого, как будто сама ночь растянулась, чтобы вместить всю эту угрозу. Шаоран долго смотрел ему вслед. Сердце ещё билось слишком быстро, но разум уже начинал искать путь, план действий, что-то, чтобы понять, что делать дальше. — Что бы с тобой ни произошло… — прошептал он, почти молитвенно, — я выясню это. Он поднял взгляд к темнеющему небу. Сумерки сгущались, окрашивая город в оттенки надвигающейся опасности. — И если это больше не Эрик… — голос стал твёрдым, как камень, — ...я не позволю тебе разрушить его жизнь окончательно. Ветер снова поднял листья, они кружились вокруг Шаорана, словно обещая, что ночь будет длинной и страшной. Тем временем Эрик устало опустился на кровать. Матрас, казалось, прогибался под тяжестью его усталого тела, принимая на себя весь груз его боли, усталости и бессонных ночей. Тени под его глазами были глубже, чем обычно, словно за это время в нём кто-то вырыл колодцы тьмы, где прятались страхи и сожаления. Каждое слово, что он собирался произнести, давалось с усилием, словно он вытягивал его из самой глубины души, и голос звучал хрипло, с оттенком слабости, неустойчивости, но в нём была настоящая искренность. Перед ним стояла Томойо. Её глаза ещё краснели от слёз, ресницы были влажны, а губы слегка дрожали. Она пыталась держаться, пыталась собраться, но дыхание прерывисто напоминало о том, что внутри её бушевал целый шторм — смесь страха, тревоги, любви и ответственности. Каждый её вдох казался с трудом, вырванным из груди, но она не могла отвести взгляд. Её внутренний голос твердил: «Ты должна быть сильной. Ты должна сделать это ради него». — Ты должна найти в тумбочке, — тихо сказал Эрик, глаза устало поднимая на неё, — там, где лежат мои книги… одну пулю. Его голос был настолько тихим, что почти сливался с приглушённым шумом за окном, с едва уловимым шелестом листьев на улице. Каждое слово звучало осторожно, будто он опасался, что сама комната способна услышать и донести дальше, что он собирается сказать. Дайдоджи нахмурилась, смутно ощущая тревогу, которая поднималась в груди, словно ледяная игла. — А что это за пуля? — спросила она, стараясь сохранить спокойствие, но в голосе звенел страх. Эрик медленно поднял взгляд. Движение было тяжёлым, глаза блестели усталостью и чем то ещё — смесью страха, вины и решимости. — Эта пуля… — он замялся, собирая силы, чтобы продолжить, — сможет освободить человека, который заточен таким ножом. Она единственная разрушает связь. Единственная, — повторил он с настойчивостью, почти шёпотом. — Ты должна выстрелить в Темучина. У Томойо задрожали руки. Она подняла их к груди, словно пыталась удержать страх, который пробегал по венам, словно электрический ток. Её сердце стучало так громко, что казалось, что оно заглушает собственный голос. Голову ломило от мысли: что если она ошибётся? Что если промахнётся? Что если… он пострадает? — Но… — её губы дрогнули, — если я промахнусь? Я могу… я могу убить тебя… Эрик покачал головой. Он сделал шаг ближе, руки дрожали, но не от слабости, а от напряжения. Его ладонь легла ей на плечо — тёплая, мягкая, почти хрупкая, словно он сам нуждался в поддержке, но в то же время пытался дать её ей. — Нет. Ты меня не убьёшь, — сказал он тихо, — Этот нож удерживает меня… связывает. Только Темучин может использовать его против меня. Он смотрел на неё глубоко, глаза блестели от боли, нежности и того, что невозможно назвать иначе как любовь. В словах звучало всё: страх, сожаление, надежда и доверие. Дайдоджи сглотнула, чувствуя, как сердце колотится всё быстрее. Страх, тревога, любовь — всё смешалось в одно напряжённое ощущение. Она вспомнила тот момент, когда он ушёл, когда считал, что так будет лучше для неё, что так она будет в безопасности от Темучина. Теперь она понимала: это решение не было правильным. И эта осознание давило на неё с такой силой, что казалось, вот-вот сломает. — Хорошо… — прошептала она, — я сделаю так, как ты хочешь. Но… Она подняла глаза. Слёзы блеснули, но она не отводила взгляда. — Я люблю тебя, Эрик. На его губах впервые за день появилась улыбка. Грустная, усталая, но настоящая. Сердце отозвалось на эти слова тихим, болезненным теплом. — И я люблю тебя, — тихо ответил он. — Всегда любил. И… жалею, что ушёл тогда. Я думал, что так будет правильно, что так ты будешь в безопасности. Но я ошибался, Томойо. Он вздохнул, устало опустив голову. — Я люблю тебя. И ты сильнее, чем думаешь. Иди. Томойо сделала шаг назад, словно проходя через невидимую стену из напряжения, через дрожащий свет, сквозь воздух, который дрожал от силы, приближающейся опасности. Мир вокруг дрогнул, свет мигнул — и она исчезла, оставив комнату тихой, но наполненной этим ощущением безвозвратной пустоты. Эрик провёл рукой по лицу, устало, словно стирая с себя последние остатки слабости, потом подошёл к окну. За стеклом сгущались тёмные облака, низко нависшие над городом, тяжёлые, как обещание надвигающейся бури. — Темучин… — прошептал он. — Сегодня всё закончится. И в этом шёпоте звучало всё: страх, любовь, жертвенность и решимость, готовность идти на всё ради того, кого любишь, и ради того, что должно быть сделано. Темучин стоял у разбитого окна заброшенной школы, его силуэт был почти слился с мраком вокруг, а серое небо нависало над городом, как свинцовая крыша. Ветер скользил по пустому двору, поднимая клочья пыли и сухие листья, которые кружились, сталкивались и падали, создавая ощущение, что сама реальность дрожит. Каждое движение казалось замедленным, будто время растянулось, чтобы дать место этому мгновению — мгновению, когда решение о жизни и смерти висело на волоске. Телефон в руке Темучина издал короткий сигнал. Он поднял его к уху спокойно, почти лениво, но в его взгляде блеснула предвкушающая жестокость. — Кортес, — произнёс он ровным, ледяным голосом. — Приходи. И приведи людей. Пауза. На другом конце раздался низкий, тёмный смешок, который пробирал кости. — Ты хочешь, чтобы мы перебили всех его друзей? — голос Кортеса был сухим, безжалостным. — Да. Сегодня всё должно закончиться. — Темучин не колебался ни на мгновение. Его слова висели в воздухе, как приговор. — Но не смейте трогать Раниту. У меня на неё.. особенные планы. — Будет сделано. Телефон был спрятан в карман, а Темучин сделал шаг вглубь коридора, и тени в темноте словно ожили. Они сжались, протянулись, словно чувствовали силу хозяина. Десятки фигур, ждущих его приказа, напоминали череду живых кошмаров. Их безликие лица, темные и пустые, были одинаково готовыми к действию, как отблеск его воли. Когда стрелка часов приблизилась к семи, к старой школе подошла группа друзей. Шаоран шёл впереди. Его шаги были точными, собранными, каждая мышца напряжена. Рука автоматически тянулась к амулету, и он ощущал, как магическая энергия вибрирует в нём, реагируя на нарастающую угрозу. Сакура шла рядом. Дыхание прерывисто, сердце колотилось, но взгляд оставался сосредоточенным. Её тело ощущало каждый порыв воздуха, каждый шорох — как сигнал о движении врага. Шаоран сделал шаг внутрь. Под его ботинком хрустнул стеклянный осколок, и звук разнёсся эхом по пустым коридорам. Казалось, что сама школа слушает, задерживая дыхание, наблюдая за каждым движением. — Эрик, ты здесь? — его голос был равномерным, но пробивался через напряжённый воздух, как попытка зацепиться за что-то знакомое в этом кошмаре. Ответ пришёл не словами, а шагами. Медленные, уверенные, наполненные силой и угрозой. — Да, Ли, я здесь. Из тени вышел высокий силуэт. Каждое движение было отточенным и уверенным, но глаза — холодные, чуждые, наполненные чужой волей — выдают того, кто держит тело не как хозяин, а как орудие. Он вышел не один. Справа появился Кортес — массивный, мрачный, с ледяной ухмылкой, которая казалась не улыбкой, а символом надвигающейся гибели. И затем… тени начали оживать. Они поднимались из щелей, как если бы воздух сам сгущался, собираясь в формы. Сначала один силуэт, потом два, потом десятки. Чёрные, безликие, но живые. Армия Темучина. Каждый из них дышал, двигался, подчиняясь невидимой воле.