Не ерзай

***

Девушка согласно кивнула — и благодарно улыбнулась. Улыбка вышла мягкой, почти безмятежной, словно на миг отпустила всю боль и смущение. А после она провалилась в дремоту — тягучую, зыбкую, полную шорохов и полузабытых ощущений. Сквозь эту полудрёму Анна ворочалась, ища хоть какое-то удобное положение, и то и дело прикладывала ладонь к низу живота, словно пыталась унять то, что не отпускало даже во сне. Ганнибал не стал её будить. Только поправил плед, укрывая плечи, и, когда её рука в очередной раз потянулась к животу, накрыл её своей — широкой, тёплой, неподвижной. Анна не услышала, как завёлся мотор. Не почувствовала, как машина плавно тронулась с места. Только сквозь дрёму — размеренный гул двигателя, запах кожи и чего-то ещё, пряного, неуловимо принадлежащего ему. — Сейчас я дам тебе обезболивающее, — голос доносился как сквозь вату. — Но сначала нужно, чтобы ты проглотила хотя бы несколько глотков бульона. Ты слышишь меня? Она, наверное, кивнула — или ей только показалось, потому что в следующее мгновение его ладонь мягко сжала её пальцы, придерживая руку на месте. — Не убирай. Тепло помогает при спазмах. Машина качнулась на повороте, и Анну повело в сторону, но он успел подхватить — рукой, всё ещё лежащей поверх её руки, прижал девушку к спинке сиденья, не давая завалиться на дверь. — Я не буду заставлять тебя есть. Но бульон — обязательно. Две ложки. Ты справишься. Свет фар скользнул по его лицу, и Анна увидела, как внимательно он следит за дорогой — и краем глаза за ней. И за то, как её пальцы бессознательно гладят тыльную сторону его ладони, он не сказал ни слова. — Уже скоро, — пообещал он, и в его голосе не было той отстранённой вежливости, с которой он обычно разговаривал с её братом. Только что-то другое, более плотное, осязаемое. — Там будет кровать с чистыми простынями, грелка, чай с мятой и мёдом. И ни одной собаки, которая потребует твоего внимания. Короткая пауза. — И Уилл сможет спокойно искать своего преступника. А я — позаботиться о том, кому это действительно нужно. Его большой палец чуть заметно погладил её руку — один раз, почти случайно, — и снова замер. — Спи. Я разбужу, когда приедем. Анна продолжила спать — мило, по-детски кутаясь в одеяла, то и дело натягивая их выше, к самому подбородку. Сквозь дремоту она морщилась, когда боль или неприятное ощущение напоминали о себе: брови сходились к переносице, губы чуть заметно сжимались, но сон не отпускал, убаюкивая её снова и снова.

***

Машина остановилась так плавно, что Анна не проснулась. Ганнибал выключил двигатель и несколько секунд просто сидел, глядя на её отражение в зеркале заднего вида — щёки, тронутые лихорадочным румянцем, влажные ресницы, пальцы, всё ещё сжимающие край пледа там, где его ладонь лежала минуту назад. Он вышел, обошёл машину, открыл её дверь. Холодный воздух коснулся лица, и девушка поморщилась, но глаза не открыла. — Мы приехали, — тихо сказал он, и в его голосе не было вопроса — только констатация. — Не просыпайся. Я сам. Он вытащил Анну из сиденья с той же лёгкостью, что и в доме Уилла, и она снова уткнулась носом в его пиджак — теперь пахло иначе: машина, кожа, и под всем этим — что-то травяное, горьковатое, отчего дышать стало чуть легче. Внутри было тепло. Очень тепло. Где-то на периферии сознания Анна уловила шаги по паркету, скрип лестницы, потом — мягкость. Огромная кровать, прохладные простыни, запах лаванды. Он уложил её, поправил подушку, и когда она инстинктивно свернулась в клубок, подтянув колени к животу, над ней на мгновение нависла тень. — Сейчас, — его голос был рядом, совсем близко. — Не ёрзай. Тёплая тяжесть легла на низ живота — грелка, обёрнутая тонким полотенцем, идеальной температуры, не обжигающей, но достаточной, чтобы мышцы начали расслабляться. Потом его пальцы коснулись её запястья, нащупывая пульс, и задержались там дольше, чем требовалось. — Сто двенадцать. Уже лучше. Он отошёл, и Анна услышала звон посуды, тихий плеск воды. Вернулся с кружкой, из которой пахло мятой и мёдом, и присел на край кровати. — Я помогу тебе приподняться. Глотни воды. Но прежде ответь — иначе ты опять ускользнёшь в дремоту и не вспомнишь собственного имени. В голосе — ни тени шутки. Но когда она, не открывая глаз, пробормотала своё имя, он усмехнулся — тихо, одними губами. — Вот и отлично. Значит, сознание не уплыло окончательно. Он поднял Анну, придерживая за плечи, и поднёс кружку к её губам. Девушка сделала глоток — мятный, сладкий, обволакивающий горло. — Ещё, — сказал он, не спрашивая. — Два глотка. Потом лекарство. Она послушалась, и за это он чуть ослабил хватку, позволяя откинуться на подушки. Его пальцы на секунду задержались на её щеке — сухие, прохладные, совсем не такие, как у брата, вечно пахнущие рыбой и собачьей шерстью. — Я сейчас вернусь. Не засыпай до таблетки. Он вышел, и Анна осталась лежать в чужой постели, в чужом доме, с грелкой на животе и странным чувством защищённости, которое никак не вязалось с тем, что она знала об этом человеке. Но когда он вернулся — с двумя таблетками на ладони и стаканом воды, — девушка уже почти спала, и он не стал её будить. Просто сел рядом, на край кровати, и ждал, пока она откроет глаза сама. — Терпи, — сказал он, когда Анна пошевелилась, и вложил таблетки в её ладонь. — Потом боль уйдёт. Я обещаю. — Я… Анна… Да, спасибо, мистер Ганнибал. Девушка мягко приняла таблетки, запила их, а затем вложила свою руку в его ладонь и принялась тихо поглаживать, греясь от его близости. Сознание вновь покинуло её.

***

Девушка согласно кивнула — и благодарно улыбнулась. Улыбка вышла мягкой, почти безмятежной, словно на миг отпустила всю боль и смущение. А после она провалилась в дремоту — тягучую, зыбкую, полную шорохов и полузабытых ощущений. Сквозь эту полудрёму она ворочалась, ища хоть какое-то удобное положение, и то и дело прикладывала ладонь к низу живота, словно пыталась унять то, что не отпускало даже во сне. Он не стал вас будить. Только поправил плед, укрывая плечи, и, когда ваша рука в очередной раз потянулась к животу, накрыл её своей — широкой, тёплой, неподвижной. Вы не услышали, как завёлся мотор. Не почувствовали, как машина плавно тронулась с места. Только сквозь дрёму — размеренный гул двигателя, запах кожи и чего-то ещё, пряного, неуловимо принадлежащего ему. — Сейчас я дам тебе обезболивающее, — голос доносился как сквозь вату. — Но сначала нужно, чтобы ты проглотила хотя бы несколько глотков бульона. Ты слышишь меня? Вы, наверное, кивнули — или вам только показалось, потому что в следующее мгновение его ладонь мягко сжала ваши пальцы, придерживая руку на месте. — Не убирай. Тепло помогает при спазмах. Машина качнулась на повороте, и вас повело в сторону, но он успел подхватить — рукой, всё ещё лежащей поверх вашей, прижал вас к спинке сиденья, не давая завалиться на дверь. — Я не буду заставлять тебя есть. Но бульон — обязательно. Две ложки. Ты справишься. Свет фар скользнул по его лицу, и вы увидели, как внимательно он следит за дорогой — и краем глаза за вами. И за то, как ваши пальцы бессознательно гладят тыльную сторону его ладони, он не сказал ни слова. — Уже скоро, — пообещал он, и в его голосе не было той отстранённой вежливости, с которой он обычно разговаривал с вашим братом. Только что-то другое, более плотное, осязаемое. — Там будет кровать с чистыми простынями, грелка, чай с мятой и мёдом. И ни одной собаки, которая потребует твоего внимания. Короткая пауза. — И Уилл сможет спокойно искать своего преступника. А я — позаботиться о том, кому это действительно нужно. Его большой палец чуть заметно погладил вашу руку — один раз, почти случайно, — и снова замер. — Спи. Я разбужу, когда приедем. Девушка продолжила спать — мило, по-детски кутаясь в одеяла, то и дело натягивая их выше, к самому подбородку. Сквозь дремоту она морщилась, когда боль или неприятное ощущение напоминали о себе: брови сходились к переносице, губы чуть заметно сжимались, но сон не отпускал, убаюкивая её снова и снова. Машина остановилась так плавно, что вы не проснулись. Ганнибал выключил двигатель и несколько секунд просто сидел, глядя на ваше отражение в зеркале заднего вида — щёки, тронутые лихорадочным румянцем, влажные ресницы, пальцы, всё ещё сжимающие край пледа там, где его ладонь лежала минуту назад. Он вышел, обошёл машину, открыл вашу дверь. Холодный воздух коснулся лица, и вы поморщились, но глаза не открыли. — Мы приехали, — тихо сказал он, и в его голосе не было вопроса — только констатация. — Не просыпайся. Я сам. Он вытащил вас из сиденья с той же лёгкостью, что и в доме Уилла, и вы снова уткнулись носом в его пиджак — теперь пахло иначе: машина, кожа, и под всем этим — что-то травяное, горьковатое, отчего дышать стало чуть легче. Внутри было тепло. Очень тепло. Где-то на периферии сознания вы уловили шаги по паркету, скрип лестницы, потом — мягкость. Огромная кровать, прохладные простыни, запах лаванды. Он уложил вас, поправил подушку, и когда вы инстинктивно свернулись в клубок, подтянув колени к животу, над вами на мгновение нависла тень. — Сейчас, — его голос был рядом, совсем близко. — Не ёрзай. Тёплая тяжесть легла на низ живота — грелка, обёрнутая тонким полотенцем, идеальной температуры, не обжигающей, но достаточной, чтобы мышцы начали расслабляться. Потом его пальцы коснулись вашего запястья, нащупывая пульс, и задержались там дольше, чем требовалось. — Сто двенадцать. Уже лучше. Он отошёл, и вы услышали звон посуды, тихий плеск воды. Вернулся с кружкой, из которой пахло мятой и мёдом, и присел на край кровати. — Я помогу тебе приподняться. Глотни воды. Но прежде ответь — иначе ты опять ускользнёшь в дремоту и не вспомнишь собственного имени. В голосе — ни тени шутки. Но когда вы, не открывая глаз, пробормотали своё имя, он усмехнулся — тихо, одними губами. — Вот и отлично. Значит, сознание не уплыло окончательно. Он поднял вас, придерживая за плечи, и поднёс кружку к губам. Вы сделали глоток — мятный, сладкий, обволакивающий горло. — Ещё, — сказал он, не спрашивая. — Два глотка. Потом лекарство. Вы послушались, и за это он чуть ослабил хватку, позволяя откинуться на подушки. Его пальцы на секунду задержались на вашей щеке — сухие, прохладные, совсем не такие, как у брата, вечно пахнущие рыбой и собачьей шерстью. — Я сейчас вернусь. Не засыпай до таблетки. Он вышел, и вы остались лежать в чужой постели, в чужом доме, с грелкой на животе и странным чувством защищённости, которое никак не вязалось с тем, что вы знали об этом человеке. Но когда он вернулся — с двумя таблетками на ладони и стаканом воды, — вы уже почти спали, и он не стал вас будить. Просто сел рядом, на край кровати, и ждал, пока вы откроете глаза сами. — Терпи, — сказал он, когда вы пошевелились, и вложил таблетки в вашу ладонь. — Потом боль уйдёт. Я обещаю. — Я… Анна… Да, спасибо, мистер Ганнибал. Девушка мягко приняла таблетки, запила их, а затем вложила свою руку в его ладонь и принялась тихо поглаживать, греясь от его близости. Сознание вновь покинуло её.