Часть 1

      Часовая башня собора пробила полночь. Двенадцать тяжёлых, чугунных ударов раскатились над спящим дворцом, но молодая маркиза их не слышала. Она была где-то далеко от этого мира – в том зыбком пространстве между сном и явью, когда тело уже обмякло в кресле, а сознание ещё цепляется за угасающие мысли.       После всего, что случилось на Священном Суде, после того, как она снова балансировала на грани, заглядывала в бездну, физическое истощение взяло верх над тревогой. Шури задремала прямо здесь, у камина, закутавшись в тяжёлую верблюжью шаль, расшитую серебряной нитью. Угли давно прогорели, превратившись в розоватый пепел, и в комнате стало зябко. Но она не чувствовала холода. Она вообще ничего не чувствовала – провалилась в чёрную пустоту без сновидений, спасительную пустоту после дня, полного смертельного напряжения.       Поэтому первого шороха она не услышала.       Второго – тоже.       Только когда тень отделилась от портьеры и сделала шаг в мерцающий свет одинокой свечи, что-то в глубине её затуманенного сознания ощутило тревогу.       Шури проснулась мгновенно, не открывая глаз. Сердце пропустило удар, потом ещё один – и забилось где-то в горле, бешенно, испуганно Кто? Убийцы? Люди Папы? Уже?       Вдох. Выдох. Маркиза заставила дыхание остаться ровным, заставила ресницы не дрожать. Сквозь опущенные веки она видела лишь размытое пятно – высокий, тёмный силуэт на фоне портьеры. И вдруг этот силуэт шагнул ближе, и слабый свет свечи выхватил край чёрной сутаны.       Сердце пропустило ещё один удар. Но теперь совсем по другой причине.       Он.       Ришелье.       Из всех людей, которые могли ворваться к ней ночью, этот был и самым опасным, и самым…неожиданным. После Суда, после того как он стоял там, среди судьей, с непроницаемым лицом, она меньше всего ожидала увидеть его здесь, в её личных покоях, в час, когда даже прислуга спит.       Страх отступил, сменившись ледяным, кристально чистым холодом. Мозг заработал с удвоенной скоростью, прокручивая варианты: Зачем? С чем? Обвинить ещё в чём-то? Или…       Она сделала вид, что просыпается естественно. Чуть повела плечом, тихо вздохнула во сне, медленно, словно нехотя, открыла глаза. Взгляд – сонный, расфокусированный – скользнул по комнате, остановился на тени.       Ни один мускул не дрогнул, ни одна эмоция не отразилась на лице. Только рука, сжимающая край шали, на миг сжалась сильнее – но это могло показаться движением спросонок.       — Ваше преосвященство, — произнесла она ровно, даже с лёгкой хрипотцой только что проснувшегося человека. — Ночные визиты к одинокой вдове... это может быть превратно истолковано.       Она не обернулась к нему. Осталась сидеть, глядя на потухший камин. Потому что, если бы она повернулась сразу, он мог бы заметить в её глазах то, чего быть не должно – эту долю секунды узнавания, смешанного с облегчением и страхом одновременно. Лучше дать себе время. Несколько ударов сердца. Чтобы взять под контроль каждую мышцу, каждую эмоцию.       Ришелье вышел из тени окончательно. Его чёрная сутана казалась пятном мрака, впитавшим весь свет. Лицо было бледным до синевы, под глазами – глубокие тени, словно он не спал неделями. Шури краем глаза наблюдала за ним, а внутри неё всё клокотало.        — Мне плевать на толки, — его голос был низким, хриплым, срывающимся. Он прошёл в центр комнаты, но остановился на расстоянии, будто боялся подойти ближе. — Я пришел не для светской беседы.       Только сейчас, когда он заговорил, Шури позволила себе медленно повернуть голову. Волосы цвета вишнёвого дерева скользнули по плечу, открывая шею. Она знала, как это выглядит со стороны – картина маслом: только что проснувшаяся женщина в домашнем платье, сонная, расслабленная, беззащитная. Но внутри неё каждая клетка была напряжена, как струна.       — Тогда говорите. – Она чуть приподняла бровь, изображая лёгкое любопытство, не более. – Вы здесь. Я слушаю.        Ришелье провёл ладонью по лицу – жест усталого, загнанного в угол человека. Сжал переносицу, словно пытаясь унять головную боль. — Евгений настроен тебя уничтожить. После Суда... ты стала для него не просто помехой. Ты — угроза. Он считает, что твое влияние на принца и детей подрывает устои. Церковь начнет охоту. Шури смотрела на него и слышала слова, но краем сознания отмечала другое: он пришёл предупредить. Он. Кардинал. Её враг. Пришёл ночью, тайно, рискуя всем, чтобы сказать ей это.       « Почему?» — Я знала, что этот день настанет, — ответила она ровно. Будто речь шла о погоде. Хотя внутри всё сжалось от ледяного ужаса. Она знала, но знать и слышать подтверждение от него – от человека, который мог возглавить эту охоту – было особенно страшно. — Ты ничего не знала! — вырвалось у него почти с болью. Глаза вспыхнули странным огнём. — Ты не представляешь, на что способен Священный Престол, когда решает стереть кого-то в порошок. Они не остановятся ни перед чем. Твои дети... твой дом... всё сгорит.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском углей. Шури смотрела на него и вдруг поняла: он не просто предупреждает. Он боится. Боится за неё. Эта мысль была настолько дикой, настолько невозможной, что на мгновение у неё перехватило дыхание. Она позволила себе сделать вид, что поправляет шаль – чтобы скрыть этот сбой.       Медленно, с грацией, за которой стояли годы тренировок и притворства, она поднялась из кресла. Домашнее платье из тёмно-синего шёлка мягко облегало фигуру, глубокий вырез открывал больше, чем позволял дневной этикет. Но сейчас ей было всё равно. Она смотрела на него и видела то, чего не должна видеть. То, что он так тщательно скрывал. — Зачем ты говоришь мне это, Ришелье? — впервые она назвала его по имени. Просто по имени. И это имя прозвучало как вызов. — Ты — кардинал. Ты — его рука. Ты должен меня уничтожить, а не предупреждать.       «Скажи мне правду. Ту, которую я вижу в твоих глазах. Ту, от которой сердце сейчас выпрыгнет» — Я знаю, что должен, — выдохнул он. — Тогда почему ты здесь?       Она подошла еще ближе. Теперь между ними был лишь шаг. Она подняла руку – жест, который мог показаться небрежным, но на самом деле стоил ей невероятных усилий – и кончиками пальцев коснулась его груди. Там, под сутаной, бешено колотилось сердце. Она чувствовала его стук. И чувствовала, как её собственное сердце отзывается на него предательским ритмом. — Скажи мне.       Ришелье перехватил её запястье. Его пальцы были горячими, почти обжигающими. Он смотрел на неё с такой смесью боли и страсти, что у неё на миг потемнело в глазах. — Потому что я не хочу, чтобы ты погибла. — Не хочешь? — её губы тронула усмешка, за которой она спрятала растерянность. — Или не можешь допустить мысли, что я исчезну?       Она мягко, но с неожиданной силой высвободила руку.       И в этот момент кардинал, будто силы оставили его, тяжело опустился в кресло. То самое кресло, в котором только что сидела она. Движение было неосознанным – ноги просто подкосились под тяжестью признания, которое он только что сделал сам себе. Ришелье сидел, сжимая подлокотники побелевшими пальцами, глядя в пустоту перед собой. Весь его величественный вид исчез, остался только измученный человек, загнанный в угол собственными чувствами.       Шури замерла на мгновение, глядя на него сверху вниз. Эта поза – он сидит, она стоит – давала ей власть. И она решила воспользоваться этим моментом.       Медленно, с грацией хищницы, девушка шагнула к нему. И сделала то, чего он никак не ожидал. Она опустилась на подлокотник его кресла. Рядом с ним. Вплотную. Тепло её бедра коснулось его бока. Аромат роз – она всегда пользовалась этими духами на ночь – ударил в голову, лишая остатков его рассудка. — Шури... — его голос сел. Мужчина поднял на неё глаза – снизу вверх, и в этом взгляде было столько обнажённой, незащищённой боли, что у неё сжалось сердце. — Тише, — прошептала она, прикладывая палец к его губам. Жест был одновременно невинным и до неприличия интимным. — Ты пришел предупредить. Я благодарна. Но я знаю, зачем ты пришел на самом деле. «Неправда. Я не знаю. Я боюсь знать. Но я должна заставить тебя сказать»       Ришелье смотрел на неё снизу вверх. В его глазах танцевали отблески одинокой свечи и что-то ещё. Что-то древнее, как мир. То, что она видела в мужских глазах и раньше, но сейчас это было по-другому. Сейчас это пугало её саму. — И зачем же? — выдохнул он.       Она убрала палец и провела ладонью по его щеке. Нежно. Почти ласково. Кожа под пальцами была горячей, небритой, живой. От этого прикосновения у него перехватило дыхание. — Ты хочешь меня, — просто сказала она. — Не как союзника. Не как пешку. Как женщину. Ты хочешь прижать меня к стене и забыть о том, кто ты есть. Ты хочешь слышать мое дыхание под собой. Ты хочешь сорвать с меня эту одежду и увидеть, какая я на самом деле.       Каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. Она говорила это ему, но внутри самой себя слышала эхо: «Я права? Скажи, что я права. Потому что если я ошибаюсь, если ты пришёл по другой причине…»       Ришелье побелел так, что стал похож на мраморную статую. — Замолчи. — Зачем? — она наклонилась ближе. Её губы оказались в опасной близости от его уха. — Потому что я говорю правду? Ты молишься по ночам, прося избавить тебя от греховных мыслей. Ты бичуешь себя, надеясь, что боль выжжет мой образ. Но я все равно прихожу к тебе во сне, не так ли?       Она говорила и сама поражалась своей дерзости. И тому, что каждое слово, кажется, попадало в цель. Откуда она это знала? Женская интуиция? Или просто читала его по глазам то, что он так отчаянно пытался скрыть?       Ришелье резко встал, его грудь тяжело вздымалась. Глаза горели безумным огнем. — Ты играешь с огнем, женщина! — А ты пришел к этому огню сам, — парировала она, даже не шелохнувшись. Кресло под ней качнулось от резкого движения, но она удержалась, оставшись на подлокотнике уже пустого кресла, глядя на него снизу вверх с напускным спокойствием. Внутри же всё дрожало от напряжения и страха – перед ним, перед собой, перед тем, что сейчас произойдёт. — Скажи, кардинал. Скажи это вслух. Чего ты хочешь на самом деле?       Воздух между ними накалился до предела. Ришелье сделал шаг к ней. Еще один. Он навис над ней, упершись руками в спинку кресла по обе стороны от неё, заключая в ловушку. — Я хочу, чтобы ты была моей, — прошептал он ей в губы. — Только моей. Чтобы никто — ни принц, ни твои дети, ни Церковь — не смели даже смотреть в твою сторону. Я хочу сломать твою гордость. Хочу, чтобы ты просила меня. Хочу, чтобы ты кричала мое имя в темноте.       Его голос дрожал от напряжения, от страсти, которую он сдерживал годами. — Ты хочешь этого? — выдохнул он. — Хочешь узнать, каково это — быть желанной тем, кого все боятся?       Шури смотрела на него без тени страха. Хотя страх был – огромный, ледяной, сжимающий сердце. Но ещё там было что-то другое. Что-то, что заставило её поднять руку и провести пальцем по его нижней губе, дразняще медленно. — Ты даже не представляешь, как я хочу тебя разозлить. — Ты... — он зарычал и дернулся к ней, но она остановила его, уперев ладонь ему в грудь. — Нет, — сказала она твердо. — Не сегодня. И никогда. Ришелье замер. — Что? — Ты слышал, — она встала, и ему пришлось отступить, чтобы не упасть на неё. — Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь обладать мной. Но пойми одно: я никогда не буду твоей. Я принадлежу только себе. Я слишком долго была игрушкой в чужих руках, чтобы снова стать чьей-то собственностью. — Я не... — Ты именно это и предлагаешь, — перебила она. — Стань моей. Будь со мной. А что потом? Когда страсть утихнет? Ты вернешься в свою Церковь, а я останусь с разбитым сердцем и уничтоженной репутацией? Нет, Ришелье. Я не буду твоим тайным грехом. Я не буду твоей ночной исповедью.       Этот мужчина смотрел на неё с такой смесью боли, ярости и восхищения, что это могло бы разбить сердце любой другой женщине. Шури чувствовала, как её собственное сердце разрывается от каждого его взгляда, но не позволила себе дрогнуть. — Я могу уничтожить тебя, — тихо сказал он. — Если ты не будешь моей, я могу просто стереть тебя с лица земли. Сейчас. Одним словом.       Шури улыбнулась. Спокойно. Даже ласково. — Можешь, — кивнула она. — И что это изменит? Ты убьешь мое тело, но мой образ навсегда останется в твоей душе. Я стану твоим вечным искуплением. Ты будешь молиться, но перед глазами всегда буду стоять я. В ночь перед смертью ты будешь думать не о Боге, а о женщине с вишневыми волосами, которую ты убил.       Она подошла к нему вплотную. Теперь уже она смотрела снизу вверх, но её взгляд не был взглядом жертвы. — Убей меня, и ты проиграешь. Оставь в живых — и будешь мучиться каждый день, зная, что я рядом, но никогда не буду твоей. Выбирай.       Ришелье стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел в её глаза и понимал: она права. Она поймала его в ловушку, из которой нет выхода. Будь она проклята. Будь он проклят. — Ты дьявол, — выдохнул он. — Я просто женщина, которая хочет жить, — поправила она. Голос чуть дрогнул – впервые за весь разговор. Она надеялась, что он не заметил. — Иди, Ришелье. Ты сделал доброе дело — предупредил. Я запомню. А теперь уходи. Пока я не передумала и не позволила тебе остаться. Потому что если я позволю, ты не уйдешь уже никогда. И мы оба это знаем.       Она отвернулась и отошла к камину, демонстрируя, что разговор окончен. Ее силуэт в полумраке казался воплощением всего, чего он желал и чего никогда не получит.       Ришелье стоял, сжимая кулаки до боли, до крови, впивающейся ногтями в ладони. Сделать шаг к ней? Остаться? Забыть о Боге, о долге, о чести?       Он шагнул к двери. — Я убью любого, кто причинит тебе вред, — сказал он, не оборачиваясь. — Даже если этим "кем-то" буду я сам.       И вышел в ночь. Оставляя за спиной тишину.       Шури опустилась в кресло – в то самое, которое он освободил, на подлокотнике которого она только что сидела. Провела рукой по тому месту – дерево ещё хранило тепло его тела. Она прижала руку к груди, туда, где бешено колотилось сердце, готовое выпрыгнуть. И только сейчас, когда молодой кардинал ушёл, когда никто не мог её видеть, она позволила себе закрыть глаза и перевести дыхание. — Бедный кардинал, — прошептала она. — Ты даже не знаешь, от чего отказываешься. Или знаешь — и поэтому уходишь.       За окном завывал ветер. Война только начиналась. Но сейчас, в этой комнате, пахнущей розами и грехом, было тихо.       Тихо и пусто. Как в его душе.       Как в её.