Часть 1. Извини

Потерять любимого человека — это страшно, но еще страшнее так никогда его и не встретить. ©Марк Леви. «Первый День». *** Бледная рука с неровно крашеными в перламутровый цвет ногтями плавно порхает над личиком — удивительно симметричным, без малейшей припухлости после слез и бессонной ночи. Кисть методично закрашивает слизистую века в угольный цвет, ресницы непроизвольно подрагивают. Сейчас краситься необязательно, да и не нужно, вдруг опять эмоции нахлынут прямо в дороге, и черные потоки размажут по щекам все старания. Но Фисе все равно. Это даст эффект маски — за макияжем ее лицо не выглядит так, будто ей было плохо. Скрываясь за этим камуфляжем, легче помнить, что нужно держать себя в руках. Он немного помогает привести себя в чувства, собрать осколки самообладания в хрупкое, но целое. Анфиса красилась так не всегда. Редко, сейчас чаще одни ресницы. Но в молодости, во времена, когда она кутила в центре Питера и знала в лицо всех самых скрытных дилеров просто потому, что они околачивались в тех же рок-клубах, что и общительная Фиска, — вот тогда она выводила эти же самые смоки, темно-коричневые четкие контуры аккуратных губ. Реснички, правда, тогда разделяла иголкой, чего единственного сейчас не делала. И пусть лицо ее за целых ровно десять лет разлуки сильно поменялось, вытянулось, ещё отдаленные подростковые черты лица растворились во взрослых, — из зеркала взирал тот же человек, как ни крути. Несчастная женщина, разбитая и насухо опустошённая. В комнате витал тягучий дуэт ромашкового чая и валерьянки — явный признак, что тут не все было хорошо. Из открытого нараспашку окна льется бренчание гитары откуда-то из двора и беззаботная трель птиц. Легкий, тёплый июльский ветерок вносил духоту в комнату вместе со сладковатым, навязчивым ароматом черемухи. Вот так всегда: миру плевать. Он продолжает жить своей размеренной жизнью: птицы в беззаботном неведении щебечут, не замолкая, дети продолжают весело верещать под окнами и играть в догонялки. Поменялось только число в календаре, пока остальное идет своим чередом. Женщина тяжело вздыхает. Откладывает карандаш, опирается о стол и оценивающе заглядывает в зеркало. Карие глаза бегают от губ к бровям — изучающе, отстраненно, так, будто никогда этого человека не видела. Пытается посмотреть со стороны. Нос все еще алел, краснота сойдет еще как минимум через полчаса. Шмыгнула, разгоняя навязчивую тишину. Надо идти. Бабушки у подъезда обыденно сидят втроем на скамейке и неспешно что-то обсуждают, замолкнув, как только вышла Анфиса. Ей ли не знать, кто, как не они, может тоже обсуждать ее за спиной? Но в отличие от молодой и более вспыльчивой, эмоциональной версии себя нынешняя она очень даже с ними ладит. Не говорит с ними на скамейке до позднего вечера, конечно, но иногда задерживается ненадолго, обменивается общими фразами. Странно, что не обращала на это внимания. Раньше это показалось бы дикостью. Мерное, мягкое постукивание поворотника, запах мятной жвачки и духота от нагрева машины на месте под солнцем — все, что сейчас наполняет салон машины. Перед выездом Анфиса опускает стекло, впуская свежий воздух, подставляет ему лицо, пока заводит машину. Но ровно ничего, никакой привычной любви ко всему живому Фиса не чувствует. Опустошение. Едет в Санкт-Петербург, не замечая ничего, кроме знаков, как в прострации. Сколько она там не была? Какой был последний день, когда была? Был ли повод у нее приехать до этого? Она ведь много раз об этом думала. Глаза застилает пеленой, в них виднеется влага, которая опасно размывает дорогу впереди. Предупреждающий, отчаянный гудок машины, завизжавшей покрышками впереди на выезде, когда водитель от неожиданности яростно долбанул по рулю, на кнопку предупреждающего сигнала. Показал ей в окно фак, сморщившись недовольно. Ну конечно, баба же за рулем. Какой вежливый. Ничего не меняется. Удостоив его расфокусированным взглядом не более чем на две секунды, женщина вцепляется в руль еще сильнее, царапая кожу у перетяжки руля. Судорожно подносит руку, выдыхает через приоткрытый рот и раз за разом вытирает тыльной стороной ладони то одну щеку, то вторую. Но слезы предательски начинали душить, сдавливать горло, вызывая новую, яростную волну. Не здесь. Только бы не сейчас, не на дороге... Она однозначно могла приехать и все обсудить ранее, найти слова и высказать то, что не успела. Миша умер девятнадцатого июля две тысячи тринадцатого года, находясь один дома. Как передали сначала — возможен передоз. Его нынешняя жена нашла Мишу синющего на холодном каменном полу с разбитой головой, как только вернулась домой. В одной руке как специально вложенный шприц, крепко зажатый в пальцах. В другой — ложка. Если верить прессе, он был в длительной завязке. Как же так, Миша? Как так вышло? Ты специально покончил с собой, или кто-то... помог? Или ты вовсе ненарочно? *** Питер был сер и хмур, впрочем, как и всегда. Серая пелена, нависшая между просторным небом и мостовыми. Хотя бы сейчас погода соответствовала ситуации. Анфиса заявилась одна одиноким молчаливым призраком в черном, почти никого не предупредив. Разве что Юлю Бестужеву, с которой в последнее время почти не общалась, и общение с которой перешло на редкие открытки по почте. И через нее же — родителей Миши, чтоб убедиться, что они не против видеть Анфису на церемониях. Это так, чтоб ее не приняли за фанатку и не выперли через полчаса вместе с остальными. Кажется, вся округа и в целом Петербург в трауре. Не только этот район, не только этот город. Все, кто знали Мишу, скорбят и сожалеют. Он всем был близок. Его знали почти все: от мала до велика. А ведь Анфиса была рядом еще тогда, когда он о такой всеобщей любви и известности и не мог мечтать. Вечно повторял почти одно и то же, заевшую пластинку, как мантру, закуривая на холодном подъездном крыльце: «Вот я умру достойно, молодым, когда мы прорвемся на большие площадки и я не успею вам надоесть. Тогда делайте, е-мое, че хотите с этим альбомом!». Конечно, за подобные высказывания не раз отхватывал шлепок ладонью по плечу или легкий приводящий в чувства подзатыльник, которым, вероятно, хотели вытрясти эти мысли из головы, что было невозможно. Он все понимал. Понимал, что этот день неизбежен, и он настанет, ибо назад дороги нет: бывших наркоманов не бывает. И он настал. Ее каблуки, невысокие и невзрачные, отбивали по влажному асфальту глухой, приглушенный стук. Иногда Анфиса наступала в неглубокую лужу, чуть мочила туфли в этой ледяной сырости. Фыркала, запиналась, затем шла дальше. Начинал моросить легкий дождик. Противные точечные капелька за капелькой крапали редкими бусинками с неба, оседая на все поверхности и ещё пока не размывая дороги, лишь оставляя на сухом, нагретом асфальте узор в темную точечку. Словно небо тоже пустило слезы. Они так же существовали в мире совсем недолго, летели стремительно и быстро, проживая свою короткую жизнь в бешеном темпе на лету, а затем разбивались об асфальт, оставляя после себя явный след, как следствие воспоминаний. Миша, Миша... Юлька Бестужева похорошела. Нет, правда, она была молодой — красоткой, а теперь будто краше. Не просто сохранилась — расцвела. Или это так годы разлуки повлияли. Но Анфиса... Анфиса даже выдавить из себя явной радости не смогла. Лишь вымученно дернула уголками губ и облегченно выдохнула на слове: — Юлька, — Фиса засеменила чуть быстрее, нагоняя эти два шага, и приобняла старую подругу, растворяясь в знакомых объятиях. От нее все так же веяло похожими ароматами, будто прямиком из молодости: хвойным мылом и пудрой. — Похорошела как! Поруч, стоявший рядом, удивленно округлил глаза. Это еще что такое, что за смутно напоминающая кое-кого из прошлого фигура? О-о, Анфису невозможно не запомнить, так же невозможно забыть! — Да брось ты! — воскликнула та, ослабляя хватку. — Фиса-а, ты тоже по-прежнему такая же хорошенькая, дай еще раз обниму! — тоже слабо улыбнулась и, чуть покачиваясь, снова притянула ее к себе, крепко, по-девичьи. Юля даже не проболталась мужу о прибытии старой знакомой. Вот что значит хорошая, проверенная временем подруга — все такая же преданная, даже обычного разговора между ними не выдаст, особенно если попросить. Если попросить, то в таком случае даже если вдруг начнут пытать Юльку — не выдаст, кого и с кем обсуждали! Отдельной группой, сплочённой горем, шла семья и самые близкие — те, с кем Горшок делил сцену и жизнь. К остальным причислили море не менее скорбящих фанатов. Анфиса с серьезным, почти отрешенным видом смиренно шла за Сашей Щиголевым, сжимая в руках букет из восьми искусственных гвоздик. Каждая — жесткая, безжизненная и вечная. До чего же непривычно снова идти по коридору Юбилейного, в котором когда-то так воодушевленно мечтал выступить Мишка! Мало того, что непривычно идти, так еще и уткнувшись в широкую спину барабанщика, который тоже входил на тот момент в золотой состав «Короля и Шута»! Еще и в том же виде, рядом с почти не меняющейся подругой! Анфисе будто снова двадцать... Все будто замерло, закостенело. Только внутри — не море восторга и молодого азарта, а тихая, отравляющая душу тоска. Витиеватые, извилистые и однотипные коридоры куда-то вели. Куда — Анфиса не спрашивала и не хотела знать. Пахло смертью и почему-то воском. Но Крючкова никак не ожидала выйти в холл, кишащий толпой фанатов. Шорохи, топот звучал теперь не как через вату, а обрушился лавиной. Толпа таких же фанатов, как и почти двадцать лет назад... Но все они непривычно тихие, с поникшими головами, двигаются медленно, как в полусне. Кто-то отходил в сторону, сползал на холодные ступени и, уткнувшись лицом в кожаную куртку соседа, вздрагивал беззвучными рыданиями. Кто-то был молчалив, но пускал скупую слезу, по едва заметному подрагиванию скулы можно было понять, что внутри что-то обрывается и падает в пропасть. Кто-то, уже пройдя, возвращался в хвост бесконечной очереди — лишь бы отсрочить последний шаг, последний взгляд. В груди у Анфисы почти физически все больно сжалось. Горшенев добился своего при жизни. Для цветов подготовили специальный столик, который утопал в гвоздиках, розах, хризантемах. Тихонько, приглушенно, будто боясь нарушить воцарившуюся атмосферу, играли мелодии из альбомов «Короля и Шута», и Фиса, конечно, с чем-то их ассоциировала и знала наизусть. Каждый аккорд, каждый перебор узнавала с первого звука. Она ведь сама наблюдала, как эти шедевры рождались прямо у них на кухне под звон пустых бутылок, когда Миха приводил Князя и сидел там допоздна. Эти песни вбились в стены их крохотной квартирки, когда Мишка и Князь, распахнув двери в предрассветный холод, вываливались в коридор, уставшие и сияющие, зато воодушевленные. И все они были по-своему цепляющими, каждый льющийся из колонок аккорд и слетевшая из-под пальца струна, пусть даже случайно, пронзала раз за разом, с каждой нотой каждого насквозь, оставляя кучу просвечивающих дырочек, как от тысяч игл. Слушать было невыносимо. Особенно — видеть... Как в центре зала стоит темный, лакированный гроб, из которого едва заметно выглядывает знакомый прямой нос и выпуклый лоб, вырисовываются очертания профиля. С другой стороны гроба, словно отгороженные стеной, сидят родители, опустошенно глядевшие на потерянного сына. Татьяна Ивановна то и дело опускала лицо в платок: не удерживался и Юрий Михайлович. Рядом с ними сидел Лешка. Повзрослевший, окрепший, но лица не видно, ибо он практически всю церемонию просидел, закрыв лицо руками и склонившись к коленям. Анфиса почувствовала, как снова больно сдавило грудь: она вот-вот начнет задыхаться. Чуть поодаль от семьи сидит стройная блондинка. Волосы сбились в небрежный пучок, нога закинута на ногу, вся сжалась и, приставив руку к лицу, время от времени невольно прикусывает среднюю фалангу пальца, чтоб окончательно не разрыдаться. Вероятно, жена. Анфисе описывали ее не раз. А рядом — девочка. Вроде и взрослая, но совсем детское личико и хрупкое тело выдавали очевидное: подросток. Она тоже вжимается в стул и сжимает кулаки, зажмуривается, поджав губы, чтоб не видеть всего этого и держать себя в руках. Анфиса тоже наслышана, только имени не помнит. Но самое больное — она знала, что у Миши есть еще крошка, маленькая дочурка Саша, которую он любил бескрайне, и это все, что требовалось знать. Он оставил их всех так рано. Как же это ужасно... Жестоко и несправедливо. Взгляд блондинки, влажный и острый, на мгновение зацепился за Анфису, когда та сделала неуверенный шаг вперед. В глазах промелькнуло недоумение, а затем что-то неоднозначное, но такое, что заставило блондинку сжать челюсть и отвернуться. Вот они все, участники группы, стоят правее и молча воткнули взгляд в пол, не в силах поднять. Те самые молодые и безбашенные парни с гитарой, ставшие мужчинами с пробивающейся сединой у висков. И Машенька среди них. Тоже изменилась... Повзрослели — это читалось не в морщинах, а в опустошенной глубине взглядов. И безмерно огорченные, подавленные, будто из них вырвали частичку души. Грубо, большим лоскутом. Будто где-то тут была машина времени, и они все, не согласовываясь, переместились в «Юбилейный» прямиком из прошлого. Кто-то заметил Анфису и удивленно переглядывался, что-то говорил соседу, тот тоже ошарашенно поднимал взгляд. Но шушукаться — не в их стиле, не в правилах этого места, и друзья один за другим стали перемещаться чуть ближе, приобнимая Фиску по-братски, нерешительно, и просто останавливаясь за спиной, будто не зная, а стоит ли вообще? А Анфиса как в забытьи. Мир вокруг перестает существовать, лица размазываются и тускнеют, оттенки темнеют, теряя очертания. Но только не Миша. Он смиренно лежал в гробу, естественно прямо, с преспокойным выражением лица. Оно не выражало ни капли боли, в этих расслабленных густых бровях, губах и в целом лице виднелось лишь умиротворение, такое, будто он спит, и сон решил разгладить его черты лица. Так вот ты какой стал, Мишка... Давно не виделись. Он снился накануне. Анфиса была в незнакомом доме, стены которого будто постоянно перестраивались и менялись, уплывали в небытие. Один только ледяной каменный пол под ногами был неизменно реален и устойчив. Крючкова осторожно наступала босыми ногами на него, заходя в комнату. Там, на полу, у дивана, сидел Миша. Такой, каким Анфиса его запомнила в последнюю встречу: отстранённый, ушедший в себя, задумчивый и немного разочарованный. Молодой, со всклокоченными волосами. В одной руке — инсулиновый шприц. В другой — чайная ложка. — Мишка? — спустя долгую непонятную паузу с давящей обстановкой и тишиной решается задать вопрос Анфиса. Будто это мог быть не Миша. Но она просто не верила, что он сидит живой. Он все так же смотрит в одну точку перед собой, даже не удивившись приходу своей первой жены, связь с которой утерял еще давно. Уверенно, но несильно кивает. Даже не моргает. — Я, — отзывается он, как на перекличке, но намного спокойнее. Анфиска несмело присаживается рядом, подобрав под себя ноги. Тишина вокруг почти искрится, накаляется с каждым шорохом, словно заряженная статикой может ударить в любой момент током. Она нарушает эту тишину шуршанием, разглаживает складки юбки. Поднимает немой, жаждущий взгляд в немом ожидании, что сейчас последует объяснение происходящему, в готовности жадно и без разбору впитать каждое произнесенное слово. Она знала — сейчас он скажет. Но Горшенев будто и не торопится. — Извини, Фис, — все-таки ещё тише произносит он, хриплым шёпотом, виновато опустив взгляд на ложку в своей ладони. Она переплетает пальцы у себя на коленях, пытаясь мысленно избавиться от странного чувства, будто после всего между ними произошедшего их встреча должна была выглядеть отнюдь не так. — За что? — несколько удивлённо спрашивает девушка, наблюдая, как он немного морщится от неприязни к поблескивающим вещам в руках. В ее предательски дрогнувшем голосе проскочила искренняя боль. — За все. Перед ней будто не тот шумный и взбудораженный Мишутка, заряжавший всех энергией, каким он в целом отпечатался в памяти. Это была сломленная, безвольная тень, с опущенными уголками рта и глаз, прикованным взглядом на свои руки, сгорбленной спиной. Этот вид даже немного пугал, но не отторгал. Ранил. Он просто поник. И в глубоких карих глазах все видно как на ладони: скорбь и беспросветное сожаление. Анфиса знает: он в курсе всего, что произошло. И наверняка сильно жалеет обо всем, что сделал, что мог сделать раньше и чего не успел сделать. Всклокоченные кудри девушки, распушившиеся непослушной копной от влажности, лезут в глаза. Свисают впереди, перекрывая половину вида на отторгающий своим видом мрачный гроб. Поправляя их, Крючкова сглатывает истерику и чувствует, как дрожат руки от самых кончиков пальцев, как из тела словно выкачали всю силу. Но она просто была не в силах отвести прикованного взгляда от безвольного и давно остывшего мертвого тела Миши. Нет, не от знаменитого рок-музыканта, не от бывшего возлюбленного, не от старого знакомого и не от какого-либо еще человека, а именно просто Миши. Того, который знал, что это рано или поздно произойдёт. Который всегда был до безумия, до боли искренен, и который точно так же, как и Анфиска, не успел высказать всего, что годами томилось внутри — все те слова, что теснились в мыслях, так и оставшись невысказанными ожиданиями.