Терапия: Второй сеанс.

За десять минут до прихода пациента психотерапевт вошёл в свой кабинет и первым делом, ещё не успев снять пальто, посмотрел в угол. Пусто. Вешалка стояла на месте, свет от настольной лампы падал на стену ровным жёлтым прямоугольником, и никакой черноты, никакого сгустка тьмы, никакого силуэта, который смотрел бы на него из того места, где не должно было быть ничего, кроме воздуха и пыли. Нэйт выдохнул. Медленно, с таким облегчением, которого сам от себя не ожидал и почувствовал, как напряжение, которое держало его плечи в тисках всю прошлую неделю, наконец ослабло. Он не спал нормально семь дней ‒ с того самого момента, как дверь закрылась за Киллом Уайтом, а Нэйт остался один в этом кресле, сжимая голову руками и слушая, как Тень шепчет ему о смерти. Он не спал, потому что боялся закрыть глаза ‒ боялся, что увидит её за веками, боялся, что откроет глаза, а она будет стоять не в углу, а у его кровати, наклонившись над ним. Бесформенная, безликая, но почему-то улыбающаяся. Он пил кофе литрами, жевал таблетки от головной боли, сидел над записями в блокноте и перечитывал их снова и снова, пытаясь понять, где заканчивается реальность и начинается его личное безумие. Нэйт повесил пальто на вешалку, поправил ворот рубашки ‒ белую, свежую, которую он специально погладил с вечера, чтобы чувствовать себя увереннее, ‒ и сел в кресло. Кожа под ним скрипнула привычно, уютно, как старый друг, который не предаст. Он открыл блокнот на той странице, где неделю назад закончил записи о Килле Уайте, и замер. На полях, на левом поле, там, где он никогда ничего не писал, потому что привык заполнять только центральную часть страницы, были каракули. Не его почерк ‒ или его, но изменённый, искажённый, сломанный, как будто рука, которая выводила эти буквы, дрожала так сильно, что не могла контролировать движение пера. «Не смотри в угол» ‒ было написано три раза, один под другим, и четвёртый раз ‒ на вылет, за край страницы, так что последняя буква уходила в пустоту. Почерк был дрожащим, с сильным нажимом ‒ в некоторых местах ручка порвала бумагу, оставив после себя рваные дыры, через которые просвечивала следующая страница. Нэйт смотрел на эти слова и не мог вспомнить, когда он их написал. Он не писал этого. Он точно не писал этого. Он помнил каждую запись, сделанную в прошлый вторник, каждую пометку, каждый обведённый кружок ‒ он перечитывал их каждый вечер, пытаясь найти ответ, который мог бы объяснить ему, что произошло. Там не было этих каракулей. Их не было. А теперь они есть. Нэйт провёл пальцем по бумаге ‒ чернила были сухими, старыми, не свежими. Они появились не сегодня и не вчера. Они были здесь уже несколько дней, а он просто не замечал их, потому что боялся открывать блокнот? Или потому что они появлялись и исчезали, как Тень, и сегодня просто решили остаться? Он перевернул страницу ‒ чисто. Ещё одну ‒ чисто. Вернулся к первой ‒ каракули были на месте, никуда не делись, чёрные, резкие, почти кричащие. «Не смотри в угол». Нэйт медленно поднял глаза. Угол был пуст. Вешалка, пальто, пыль на полу. Ничего. Ни намёка на то, что там кто-то стоит или когда-либо стоял. Но он всё равно смотрел ‒ несколько секунд, не меньше, вглядываясь в тень от вешалки, в серый прямоугольник света, в то место, где стыкуются стены, ‒ и ничего не видел. Ничего. Он выдохнул, перевёл взгляд на свои руки и увидел синяк. Маленький, жёлто-зелёный, размером с монету в пять копеек, он красовался на тыльной стороне левой ладони, там, где тонкая кожа почти просвечивает, где вены видны особенно отчётливо. Нэйт повертел руку ‒ синяк не исчез, не побледнел, не растёкся. Он был настоящим. Больно не было ‒ когда он надавил пальцем, кожа отозвалась тупым, далёким ощущением, как будто синяк поставили не ему, а кому-то другому, а Нэйт просто чувствует чужую боль через стену. Он не помнил, чтобы ударялся. Не помнил, чтобы обо что-то стукался ‒ ни дома, ни в машине, ни в кабинете. Он вообще плохо помнил последние несколько дней ‒ они слились в один серый комок из кофе, таблеток и бессонницы, и Нэйт не мог бы сказать, что делал вчера вечером, если бы его спросили. Смотрел телевизор? Сидел в темноте? Разговаривал с кем-то, кого нет в этой комнате? Он не знал. И синяк не знал. И каракули в блокноте молчали о том, что происходило всё это время. Нэйт потёр ладонь, потом запястье, потом место на сгибе локтя ‒ там, где обычно ставят уколы. Кожа была чистой. Ни следов, ни проколов, ни синяков. Только один ‒ на ладони, жёлто-зелёный, как старая гематома, которая медленно рассасывается, но не спешит исчезать. В тишине кабинета, когда Нэйт смотрел на свою руку и пытался вспомнить, где он мог удариться, снова появился звук. Далёкий. Ритмичный. Кап... кап... кап... Нет. Не капель. Что-то более механическое, более равномерное ‒ капельница. Мерное падение капель из прозрачного резервуара в тонкую пластиковую трубку, которая ведёт к игле, вставленной в вену на руке пациента. Нэйт знал этот звук ‒ он слышал его когда-то давно, в другой жизни, в другом месте, которое он пытался забыть. Или ему казалось, что он его слышал. Или он слышал его каждую ночь, но просыпался, и звук исчезал, оставляя после себя только тишину и чувство, что он что-то забыл. Он потёр виски, потом переносицу, потом закрыл глаза и сосчитал до десяти. Усталость. Просто усталость. Он не спал семь дней, он пил кофе больше нормы, он не ел нормально, он сходил с ума от страха перед тем, что не мог контролировать. Конечно, ему мерещится капельница. Конечно, он видит синяки, которых не было. Конечно, его собственный почерк меняется до неузнаваемости. Это нормально. Это бывает. Нэйт открыл блокнот на чистой странице, взял ручку Ровно в назначенное время ‒ ни секундой раньше, ни секундой позже ‒ в дверь постучали. Стук был громче, чем в прошлый раз. Настойчивее. Нэйт поправил ворот рубашки, одёрнул пиджак ‒ он надел пиджак сегодня, хотя обычно не носил его в кабинете, потому что пиджак создавал ощущение защиты, брони, барьера между ним и тем, что происходило вокруг, ‒ и сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно: ‒ Войдите. Дверь открылась резко ‒ шире, чем нужно, с такой силой, что ручка стукнулась о стену, оставив на обоях маленькую вмятину. И Нэйт понял сразу, с первого взгляда, что это не Килл. Тот же человек. Тот же рост, те же белые волосы с чёрной прядью у лица, та же бледная кожа, те же чёрные глаза. Но другой. Совершенно другой. Если Килл был спокойным, тихим, почти незаметным, то этот влетал в пространство, как ураган, как что-то неуправляемое и злое. Плечи развёрнуты ‒ неестественно широко, как у петуха, который готовится к драке с другим петухом, грудь вперёд, челюсть сжата так сильно, что под скулами ходят желваки. Глаза смотрят исподлобья, с кричащим вызовом ‒ не просто «я тебя вижу», а «я тебя презираю, и ты это заслужил». Брови сведены к переносице, создавая на лбу глубокие вертикальные складки, которые делали его лицо старше, злее, опаснее. Одежда на нём была другой ‒ не той, что на Килле, не той спокойной, почти незаметной серой толстовкой, которая прятала тело, а не показывала его. Джинсы сидели низко на бёдрах, обтягивали худые ноги и были увешаны цепочками ‒ тонкими, толстыми, ржавыми и блестящими, они свисали с пояса, звенели при каждом движении, путались друг в друге, как змеи в брачный период. Ремень был широким, чёрным, с двумя рядами люверсов ‒ пустых и с кольцами, ‒ и на бляшке красовался символ, который Нэйт узнал сразу, хотя не мог сказать, откуда: мишень. Круг в круге, точка в центре, четыре сектора ‒ как знак чего-то, что должно было быть знакомым, но оставалось чужим. Ботинки были массивными, тяжёлыми, с толстой подошвой и металлическими носами ‒ берцы, которые носили те, кто готовится к драке, а не к прогулке по городу. Шнурки были завязаны кое-как, один болтался, волочась по полу, и пациент не обращал на это внимания. Толстовка была коричневой ‒ не тёмно-коричневой, не благородной, а той грязно-рыжей, какого цвета бывает земля после дождя, ‒ и на ней, на груди и на рукавах, были надписи. Нэйт попытался прочитать их, но не смог ‒ буквы прыгали с одного алфавита на другой, кириллица смешивалась с латиницей, иероглифы с арабской вязью, и в этой мешанине не было никакого смысла, только крик, только желание быть замеченным, только агрессия, которая не знала слов. Рукава толстовки были закатаны до локтей ‒ грубо, неровно, так, что ткань сбилась складками на сгибах, ‒ и под ними виднелась чёрная футболка с коротким рукавом, облегающая торс, подчёркивающая мышцы, которые Нэйт заметил ещё в прошлый раз, но теперь они казались больше, опаснее, потому что были не спрятаны, а выставлены напоказ. Левую руку пришедший, в отличие от Килла,  не прятал ‒ держал её на виду, демонстративно, как вызов, как оружие, которым он готов воспользоваться в любую секунду. Шрамы и ожоги, которые Нэйт видел краем глаза в прошлый раз, теперь были видны отчётливо ‒ длинные, тонкие, белые полосы, пересекающие предплечье, как линии на карте неизвестной страны, и более крупные, рваные рубцы на тыльной стороне ладони, там, где кожа когда-то горела и плавилась, а потом заживала неправильно, оставляя после себя напоминание о том, что этот человек прошёл через огонь и вышел с другой стороны. Вся его фигура ‒ от цепей на джинсах до металлических носов берцев, от бессмысленных надписей на толстовке до спутанных белых волос с чёрной прядью ‒ кричала: он здесь не для того, чтобы лечиться. Он здесь для того, чтобы драться. И он уже выбрал себе противника на сегодня. ‒ Вы не Килл, ‒ сказал Нэйт, и его голос прозвучал ровно, спокойно ‒ он гордился этим, потому что внутри у него всё тряслось, как в лифте, который сорвался с троса и летит в самый низ шахты. ‒ Гениальное наблюдение, доктор, ‒ ответил мужчина, и его голос был выше, чем у Килла, резче, с насмешливыми, почти издевательскими нотками, которые резали слух, как нож по стеклу. ‒ Ты, наверное, часами это репетировал перед зеркалом. ‒ Кто вы? ‒ спросил Нэйт, игнорируя «ты». ‒ Адест Стауб. И не жди, что я буду рассказывать о себе. Не дождёшься. ‒ Тогда зачем вы пришли? Адест усмехнулся ‒ криво, зло, обнажая зубы, которые были белыми, ровными, почти хищными. ‒ А я не хотел. Меня заставили. Он развернулся ‒ резко, порывисто, как будто хотел ударить воздух, ‒ и упал в кресло. Не сел ‒ упал. Рухнул в кожаную обивку с такой силой, что кресло отъехало назад на несколько сантиметров. Но не скрипнуло. Закинул ногу на ногу, скрестил руки на груди, откинул голову на спинку и уставился в потолок, демонстративно игнорируя Нэйта. Скрипело ли кресло в прошлый раз, когда на этом месте сидел тот же пациент? Хейтвуд не помнит. Оно должно скрипеть. Всегда скрипело. ‒ Давай уже, доктор. Лечи меня. Посмотрим, что у тебя получится. Нэйт смотрел на него и чувствовал, как тает его профессиональная собранность, как песок сквозь пальцы. Он знал этот тип пациентов ‒ агрессивные, конфликтные, которые приходят не за помощью, а за битвой, которым нужен враг, а не терапевт. Но этот был другим. В нём не было отчаяния, которое обычно прячется за агрессией. В нём было удовольствие. Ему нравилось быть здесь. Ему нравилось смотреть на Нэйта сверху вниз, хотя они были почти одного роста. Ему нравилось видеть, как терапевт пытается сохранить лицо, когда внутри у него всё горит. И Нэйт понял: это будет долгий сеанс. Очень долгий. Первые десять минут Нэйт пытался вести сеанс так, как учили в университете, как он делал сотни раз с другими пациентами ‒ с теми, кто хотел говорить, кто искал помощи, кто хотя бы делал вид, что ему нужен кто-то кроме него самого. Он задавал вопросы ‒ нейтральные, открытые, безопасные. ‒ Расскажите, что привело вас ко мне, ‒ спросил он, стараясь, чтобы голос звучал мягко, располагающе, без намёка на то, что внутри у него всё кипит от раздражения. Адест смотрел в потолок и молчал. Нэйт выждал паузу ‒ десять секунд, пятнадцать, двадцать ‒ и попробовал снова. ‒ Как давно вы испытываете эти... состояния? Стауб начал насвистывать мелодию, которую Нэйт не узнал, но которая показалась ему тревожно знакомой ‒ что-то из детства, из старых фильмов, из того времени, когда мир был проще и безопаснее. Нэйт сжал ручку и задал третий вопрос, чувствуя, как его профессиональное спокойствие даёт трещину. ‒ Что вы чувствуете прямо сейчас? Адест перестал свистеть. Медленно, очень медленно опустил голову, посмотрел на Нэйта ‒ и в его чёрных глазах не было ничего, кроме презрения. Ни гнева, ни боли, ни надежды ‒ только холодное, расчётливое, почти лабораторное презрение, как у человека, который разглядывает насекомое под микроскопом и решает, стоит ли его давить. ‒ Ты серьёзно? ‒ спросил он, и в его голосе не было удивления ‒ только скука, только усталость от того, что он вынужден тратить своё время на такого жалкого собеседника. ‒ Ты вообще кому-нибудь помог? Или просто сидишь в кресле, киваешь и берёшь деньги? Нэйт открыл рот, чтобы ответить ‒ что-то профессиональное, что-то вроде «я понимаю ваш гнев» или «давайте попробуем поговорить о том, что вас беспокоит», ‒ но Адест не дал ему сказать. Он встал с кресла ‒ резко, пружинисто, как зверь, который засиделся в клетке, ‒ и подошёл к стене, к дипломам, которые висели там ровными рядами. ‒ Бумажки, ‒ сказал он, поворачиваясь к Нэйту. ‒ Просто бумажки. Они не делают тебя хорошим терапевтом. Ты это понимаешь? Или тебе никто не сказал? Нэйт молчал. Он знал, что лучше не реагировать на провокации, лучше сохранять нейтралитет, лучше не давать пациенту то, чего он хочет, ‒ реакции, эмоций, битвы. Но Адест не был обычным пациентом. Он не хотел битвы ‒ он хотел победы. И он знал, что для этого нужно сделать. Он вернулся к креслу, но не сел ‒ остановился перед Нэйтом, нарушая все мыслимые границы личного пространства, стоя так близко, что Нэйт чувствовал запах ‒ странный, нечеловеческий запах, в котором смешивались гниль, старая кровь и что-то ещё, что нельзя было назвать иначе, чем смерть. А от Килла как пахло? Так же? Он не помнит. Не помнит. ‒ У тебя есть кто-то? ‒ спросил Адест, наклоняясь ближе, почти касаясь лица Нэйта своим лицом. ‒ Друзья? Семья? Или ты один в этом кабинете ночуешь, потому что дома ждать некому? Нэйт смотрел прямо перед собой ‒ в чёрные глаза, в расширенные зрачки, в бледное лицо с чёрной прядью, которая упала на лоб и теперь дрожала от каждого движения. ‒ Это не относится к нашей работе, ‒ ответил он, и его голос прозвучал тише, чем хотелось бы. Адест усмехнулся ‒ громко, зло, с таким наслаждением, будто только что открыл что-то, что было спрятано слишком долго. ‒ Я так и думал. Никого. Пустота. Ты ‒ пустота, доктор. Ты даже не человек. Ты ‒ функция. Сидишь в кресле, киваешь, берёшь деньги. Функция. Слушай, а ты больше парабола или гипербола? Мне кажется, тебе больше подойдёт прямая! Сам посуди, доктор: она такая же скучная и неинтересная, как ты. Он развернулся, отошёл к окну, встал спиной к Нэйту, глядя на серое небо, на дождь, который всё ещё шёл, на мокрый асфальт и людей с зонтами. И Нэйт, пока Адест стоял к нему спиной, позволил себе выдохнуть ‒ медленно, беззвучно, чувствуя, как дрожат его пальцы, сжимающие подлокотники кресла. Он посмотрел в угол. Пусто. Тени нет. Слава богу, нет. Адест повернулся, прислонился плечом к оконной раме, скрестил руки на груди ‒ поза расслабленная, почти ленивая, но глаза оставались напряжёнными, внимательными, сканирующими каждое движение Нэйта, каждое моргание, каждое дыхание. ‒ Ты всё время косишься в угол, ‒ сказал он, и в его голосе появилось новое качество ‒ не насмешка, нет, что-то более опасное, более хищное. Любопытство. ‒ Что там, доктор? Тень? Ты её видишь, да? Видишь свой ночной кошмар? Нэйт замер. Сердце пропустило удар ‒ потом забилось чаще, быстрее, как испуганная птица в клетке. ‒ Я не понимаю, о чём вы говорите, ‒ сказал он, и это была ложь. Они оба знали, что это ложь. Хейтвуд не подал вида. Стауб широко улыбнулся лицом Килла и не сказал по этому поводу ничего, даже если заметил, как дрогнула рука психотерапевта. Адест отлепился от стены, сделал шаг к Нэйту, потом ещё один, и остановился прямо перед ним, глядя сверху вниз ‒ хотя они были почти одного роста, но в этот момент Адест казался выше. ‒ Ты боишься, доктор. Прямо сейчас. ‒ Он наклонил голову, вглядываясь в лицо Нэйта, в его глаза, в его губы, в то, как дрожат его руки, спрятанные под столом. ‒ Твои руки дрожат. Я вижу. Ты думаешь, я не вижу? Я вижу всё. Ты ‒ плохой терапевт. Ты ‒ слабый человек. Ты боишься собственной тени. И ты сидишь здесь и думаешь, что сможешь мне помочь? Нэйт сжал ручку ‒ так сильно, что пластик хрустнул, грозясь треснуть в этот же момент. Он хотел сказать что-то, что вернуло бы ему контроль, что-то, что заставило бы Адеста сесть на место и замолчать, но слова не шли. Они застревали в горле, в глотке, в том месте, где страх сжимает всё в тугой узел и не даёт дышать. Адест смотрел на него ‒ и улыбался. Улыбка была злой, открытой, с намёком на зубы, на язык, на что-то влажное и красное, что мелькнуло между губ. ‒ Ты даже не пытаешься меня остановить, ‒ сказал он, делая ещё шаг, обходя стол, заходя за спину Нэйту, и врач чувствовал, как волосы на затылке встают дыбом от этого присутствия, от этого запаха гнили и смерти. ‒ Интересно, что ещё ты позволишь мне сделать? Нэйт не обернулся. Он смотрел прямо перед собой ‒ на пустое кресло, на окно, на дождь, на часы на стене, которые показывали семнадцать тринадцать, ‒ и не двигался. Он не мог двигаться. Тело окаменело, превратилось в статую, в кусок дерева, в то, что не чувствует, не дышит, не существует. Адест стоял за его спиной ‒ секунду, две, три, ‒ а потом его шаги зазвучали снова, и он вернулся в своё кресло, упал в него, закинул ногу на ногу, скрестил руки на груди. ‒ Твои часы сломаны, доктор, ‒ сказал он, кивая на стену. ‒ Как и ты. Ты тоже сломанный. Тик-так, тик-так. Бум. Время вышло. Ты проиграл. Нэйт не знал, сколько времени прошло ‒ пять минут, десять, полчаса. Время в этом кабинете текло странно, особенно сегодня, особенно с этим пациентом, который смотрел на него с таким презрением, что хотелось провалиться сквозь землю. Он попытался взять себя в руки ‒ сделал глубокий вдох, потом ещё один, потом третий, ‒ и заставил себя посмотреть на Адеста прямо, без страха, без дрожи. ‒ Вы сказали, что вас заставили прийти, ‒ начал он, выбирая самый безопасный, самый нейтральный вопрос. ‒ Кто? Адест усмехнулся. ‒ Неважно. ‒ Он отвернулся к окну, к серому небу, и в его профиле ‒ резком, бледном, с выступающими скулами ‒ было что-то красивое, почти человеческое. Почти уязвимое. Было видно, что эту самую уязвимость у него нет желания демонстрировать. Но это длилось недолго. Через секунду он снова повернулся к Нэйту, и его лицо снова стало гипсовой маской. ‒ Тебе-то какая разница? Ты же не сможешь мне помочь. Ты даже себе помочь не можешь. ‒ Почему вы так уверены? ‒ Потому что я тебя вижу, ‒ сказал Адест, и в его голосе не было сомнений. ‒ Я вижу тебя насквозь. Ты ‒ не герой. Ты ‒ не спасатель. Ты ‒ никто. Ты сидишь в этом кресле и притворяешься, что знаешь, что делаешь. Но ты не знаешь. Ты просто боишься. Всего. Каждой тени. Каждого звука. Каждого взгляда. Нэйт молчал. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное ‒ не страх, не злость, а что-то более древнее, более опасное. Гнев. Глухой, тяжёлый, который он подавлял годами, который он прятал за профессиональной улыбкой и нейтральными вопросами. Адест видел это, и улыбка его стала шире. ‒ Ах, вот оно, ‒ сказал он, наклоняясь вперёд. ‒ Злость. Хорошо. Злость ‒ это честно. Злость ‒ это по-настоящему. Давай, доктор. Не сдерживайся. Скажи мне, что ты думаешь. Скажи мне, что я неправ. Скажи мне, что ты не боишься. ‒ Вы провоцируете меня, ‒ сказал Нэйт, и его голос прозвучал глухо, сдавленно. ‒ Это не поможет вашему лечению. ‒ А я не хочу лечиться, ‒ ответил Адест, пожимая плечами. ‒ Я пришёл, потому что меня заставили. Я сижу здесь, потому что у меня нет выбора. Но это не значит, что я буду играть в твои игры. Я не пациент, который будет раскладывать свои чувства по полочкам. Я не Килл. Я не буду с тобой милым. Я не буду тебе доверять. Ты для меня ‒ никто. Мусор. Пустое место. Значение во вселенной, равное нулю. ‒ Тогда зачем вы разговариваете со мной? ‒ спросил Нэйт, и в его голосе впервые за этот сеанс прозвучало что-то живое ‒ не профессиональное, не надетое, как маска, а настоящее, человеческое. Усталость. Отчаяние. Злость. Адест посмотрел на него долго и его улыбка медленно сползла с лица. ‒ Потому что мне нравится смотреть, как ты пытаешься, ‒ сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только правда. Холодная, неприкрытая, как кровоточащая рана. ‒ Мне нравится видеть, как ты ломаешься. Как ты теряешь контроль. Как ты боишься. Ты думаешь, я не замечаю? Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь в угол? Как ты проверяешь, там она или нет? Она там, доктор. Она всегда там. Ты просто делаешь вид, что её нет. Но я вижу. Я всё вижу. Адест встал. Подошёл к столу. Медленно, лениво, как хищник, который уверен, что жертва никуда не денется. Взял ручку Нэйта, покрутил её в пальцах, посмотрел на свет. ‒ Хорошая ручка, ‒ сказал он. ‒ Дорогая. Ты любишь дорогие вещи, доктор? Любишь, когда всё красиво? Когда всё правильно? Когда дипломы на стене висят ровно, а на столе порядок? ‒ Он положил ручку обратно ‒ туда, где она лежала, ни на миллиметр не сдвинув. ‒ А внутри у тебя хаос. Полный хаос. Ты ‒ хаос, доктор. Ты просто научился его прятать. Но я вижу. Я всегда вижу то, что ты так отчаянно пытаешься от меня спрятать. Он вернулся в кресло, сел ‒ на этот раз нормально, не падая, не разваливаясь, ‒ и посмотрел на Нэйта в упор. В его чёрных глазах не было презрения. Не было насмешки. Было что-то другое ‒ что-то, что Нэйт не мог прочитать, но что заставило его кровь похолодеть. ‒ Ты когда-нибудь убивал, доктор? ‒ спросил Адест, и его голос прозвучал тихо, почти ласково, почти нежно. Нэйт перестал дышать. Воздух застрял в лёгких. Не выходил. Не входил. Грудная клетка сжалась, будто кто-то поставил на неё тяжёлое, и никто не собирался убирать. Он хотел сказать «нет». Обычное слово. Короткое. Простое. Всего три буковки. Он говорил его тысячу раз. Пациентам, коллегам, себе в зеркало по утрам, когда не хотел вставать идти на работу. Нэйт открыл рот. Ничего. Язык не шевельнулся. Губы не разжались. Горло пересохло так, будто он неделю не пил воды.Слово не прозвучало. Потому что он не был уверен. В себе. В том, что «нет» ‒ это правда. В том, что сможет произнести его твёрдо и безопасно. Без дрожи в голосе. Без этой дурацкой паузы, которая всё выдаёт. А если не сможет ‒ Адест заметит. Он уже заметил. Он смотрел и ждал. Улыбался. Знал ответ раньше, чем Нэйт попытался сказать. Раньше, чем сам Стауб задал вопрос. Воздух в кабинете стал плотным ‒ не физически, нет, но где-то на уровне ощущений, на той грани, где реальность встречается с тем, что не должно существовать. Хейтвуд чувствовал, как каждый вдох даётся ему с трудом, как лёгкие наполняются чем-то тяжёлым, вязким, как смола. Словно процент кислорода резко упал. Стауб смотрел на него ‒ не отводил взгляд, не моргал, не двигался. Сидел в кресле, скрестив руки на груди, и ждал. Ждал ответа. Ждал признания. Ждал того, что Нэйт не мог ему дать, потому что сам не знал ‒ убивал ли он когда-нибудь. ‒ Я не... ‒ начал Нэйт, но голос его сорвался, превратился в хрип, в шёпот, в ничего. Адест наклонил голову ‒ и на его лице появилась улыбка. Не та злая, насмешливая, которая была раньше. Другая. Почти сочувственная. Почти понимающая. И от этого стало ещё страшнее. ‒ Ты не знаешь, ‒ сказал он. ‒ Вот в чём дело, да? Ты не помнишь. Провалы в памяти. Семнадцать дней. Ты думал, это только у меня? ‒ Он тихо засмеялся ‒ беззвучно, одними глазами. ‒ О, доктор. Ты даже не представляешь, насколько мы похожи. Нэйт посмотрел в угол. Тень была там. Она стояла в углу.  Не просто силуэт ‒ сгусток тьмы, который изнывал без внимания, как чёрное, гнилое и до одури влюблённое сердце. У неё не было лица, но Нэйт знал ‒ она смотрит на него. Она улыбается. Она ждёт его. «Твой почерк всегда был таким убогим? ‒ услышал Нэйт. Голос шёл откуда-то изнутри. ‒ Или это так на тебя что-то влияет? Или кто-то?» Нэйт зажмурился. Открыл. Тень не исчезла. Она стала ближе. Или ему просто казалось. Ему в последнее время много чего кажется. «Ты вообще помнишь, что произошло? ‒ Голос Тени был его собственным, но с другой интонацией ‒ насмешливой, злой, как у Адеста. ‒ Или это стерто из твоей памяти вместе со всем остальным?» ‒ Заткнись, ‒ мысленно прошептал Нэйт. Он не мог сказать это вслух ‒ Адест смотрел на него, ждал, улыбался. «Они не смогут стереть меня, ‒ продолжала Тень, и в её голосе появилось что-то почти нежное, почти ласковое ‒ как у матери, которая убаюкивает ребёнка перед смертью. ‒ Ты им сам не позволишь. Я нужен тебе, Нэйт». ‒ Ты мне не нужен, Найтмер, ‒ ответил он мысленно, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, как горло сжимается от боли, которую он не мог назвать. ‒ Ты убийца. «А ты так уверен? ‒ Тень сделала шаг. Или не шаг. Может, она  просто придвинулась ближе. ‒ Я ничего не делал. Только направлял тебя. Это всё сделано твоими ручками. Из нас двоих плохой явно не я, и ты это знаешь». Нэйт сжал подлокотники кресла ‒ так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя белые полумесяцы. Он не смотрел в угол. Он знал ‒ Тень там. Она всегда там. Она никогда не уходила. Он просто делал вид, что её нет. «Сколько тебе нужно? ‒ спросила Тень. ‒ День? Неделя? Год? Когда ты уже перестанешь притворяться, что меня нет?» ‒ НИКОГДА, ‒ закричал Нэйт внутри себя, но снаружи не издал ни звука. Сидел в кресле, бледный, с чёрными кругами под глазами, с дрожащими руками, и смотрел на Адеста, который смотрел на него. «Вот открытие, да? ‒ Голос Найтмера звучал торжествующе, победно. И так до одури по родному, что хотелось вцепиться руками себе в глотку и разорвать её. ‒ Я навсегда в твоей голове. Я ‒ твоё подтверждение реальности происходящего. Я ‒ твоё спасение и твоё проклятие. Я ‒ твоё вечное напоминание о том, что ты сделал. Это твоё клеймо навеки». Нэйт моргнул. Тень стояла в углу. Адест сидел в кресле. И улыбался. ‒ Она там, да? ‒ спросил Адест, кивая в сторону угла. ‒ Я знал. Я всегда знал, что ты её видишь. Потому что я тоже её вижу. Иногда. Нэйт посмотрел на него, и впервые за этот сеанс его лицо отразило не страх, не злость, а надежду. Отчаянную, глупую, невозможную надежду на то, что он не один. Что Тень реальна. Что кто-то ещё может её видеть. Что он не сходит с ума в этом душном кабинете рядом со своими дипломами и несчастной вешалкой в углу. Что часы, висевшие на стене, идут. Тик-так. Тик-так. Время вышло. ‒ Вы его видите? ‒ спросил он, и его голос прозвучал тихо, почти умоляюще. Адест усмехнулся. ‒ Конечно, нет, доктор. ‒ Он встал, потянулся, как кот после долгой спячки. ‒ Я просто издеваюсь над тобой. Ты так забавно реагируешь. Но нет. Я не вижу твоих теней и глюков в виде мальчишек. Только ты их видишь. Только ты. Нэйт почувствовал, как надежда умерла в его груди. Быстро, безболезненно, как будто её и не было никогда. ‒ Ты один, доктор, ‒ сказал Адест, подходя к двери. ‒ Совсем один. Со своими тенями. Со своими страхами. Со своим безумием. И никто тебе не поможет. Даже я. Даже Килл. Даже те, кто придёт после меня. Мы ‒ только зеркала. А всё, что ты видишь в нас ‒ это ты сам. Твоё отражение, доктор. Он взялся за ручку двери, обернулся. ‒ Время вышло? ‒ спросил он, и в его голосе снова появилась насмешка. ‒ Время вышло, ‒ сказал Нэйт, хотя они сидели всего пятнадцать минут от силы. Он не мог больше. Не мог. ‒ Ты врёшь, доктор. ‒ Адест улыбнулся ‒ широко, зло, обнажая зубы. ‒ Плохо врёшь. Но мне всё равно. Следующий сеанс через семь дней. Я приду. Не потому что хочу. Потому что меня заставят. А твои часики тикают, Нэйт. Почини хотя бы их, если не можешь справиться с собой. Он открыл дверь, шагнул за порог, но остановился, не закрывая за собой. ‒ Ты не вылечишь меня, доктор. ‒ Его голос звучал из коридора, глухо, как из могилы. ‒ Ты даже себя не можешь вылечить. Но знаешь что? Мне нравится смотреть, как ты пытаешься. Это забавно. Дверь закрылась с глухим стуком дерева об дерево. Какая она вообще, эта самая дверь? Нэйт сидел в кресле и не двигался. Он смотрел на закрытую дверь, на ручку, которая медленно возвращалась на место, на щель между дверью и полом, в которой было темно. Он не знал, сколько прошло времени ‒ минута, десять минут, час. В этом кабинете время застыло, как стрелки на часах, которые висели на стене и показывали семнадцать тринадцать. Он медленно, очень медленно перевёл взгляд в угол. Тень была там. Найтмер был там. Он не ушёл. Он стоял, был огромным, чёрным в его светлом кабинете и смотрел на него. У него пока не было лица, но Нэйт знал ‒ глюк улыбается. ‒ Ты здесь, ‒ сказал он вслух, и его голос прозвучал ровно, спокойно ‒ так спокойно, как будто он разговаривал с самим собой, как будто это было нормально ‒ разговаривать с тем, чего не существует. ‒ Ты не ушёл. Тишина. Тень ему не ответила. Но Нэйт знал, что он слышит. Найтмер всегда его слышал. «Я здесь, ‒ сказала Тень у него в голове. ‒ Я всегда здесь. Ты просто делал вид, что меня нет». ‒ Я не делал вид, ‒ ответил Нэйт, и его голос дрогнул. ‒ Я... лечился. «Ты прятался, ‒ сказала Найтмер, и в его голосе не было злости ‒ только усталость, только та бесконечная, вековая усталость, которая бывает у тех, кто ждёт слишком долго. ‒ Ты прятался за таблетками, за сеансами, за дипломами на стене. Ты прятался за своей работой, за своими пациентами, за своей иллюзией нормальной жизни. А теперь я вернулся. И я не уйду. Ты знаешь почему». ‒ Потому что он пришёл, ‒ сказал Нэйт, и это был не вопрос. «Да, ‒ ответили ему. ‒ Потому что он пришёл. И он будет приходить снова. И каждый раз я буду рядом. Каждый раз я буду здесь. Ты не сможешь меня прогнать. Ты не сможешь на меня закричать. Ты не сможешь меня забыть. Я ‒ часть тебя. Та часть, которую ты пытался убить. Но ты не можешь убить то, что уже мертво, Нэйт. Ты знаешь это лучше других». Нэйт поднял взгляд на часы. Семнадцать тринадцать. Он больше не верил, что их нужно чинить. Он верил, что время действительно остановилось. Или никогда не существовало. Или существовало только для других, а для него ‒ для него осталась только эта комната. Он снова посмотрел в угол. Найтмер оставался неподвижным, и Хейтвуду казалось, что ещё совсем немного ‒ и его глюк шагнёт к нему в объятия, как изголодавшаяся по ласке и чужому вниманию псина. ‒ Что ты такое? ‒ спросил Нэйт в пустоту, которая, в общем-то, могла и очень хотела ему ответить. Тишина. Тень не ответила. Но Нэйт знал ‒ она улыбается. У неё нет лица, но он знал. Потому, что Найтмер улыбался всегда. Даже тогда, когда...А когда? Когда он ещё мог улыбаться? Может, никогда. Или всё-таки всегда?