Часть 22

Первый глубокий сон за три недели оказался похож на тяжёлый, вязкий наркоз. Анна проснулась от тишины. Монотонное гудение дизельного генератора и шелест вентиляции в бункере стали для её измотанной нервной системы единственным звуком абсолютной безопасности, и его внезапное прекращение сработало как сигнал тревоги. Она резко села на армейской раскладушке, но тело не подчинилось мгновенному приказу. Мышцы, впервые за долгое время получившие возможность полностью расслабиться, протестовали против возвращения в боевой тонус. Каждое сухожилие ныло тупой, ноющей болью, словно её всю ночь методично избивали резиновыми палками. Она медленно поднялась на ноги, чувствуя, как кровь приливает к затекшим конечностям. Рана на плече под свежей повязкой превратилась в локализованный очаг глухой, терпимой боли. В бункере стояла звенящая тишина, и только слабый запах остывающего металла от генератора напоминал о том, что механизм проработал всю ночь, как и было запланировано. Анна набрала в металлическую кружку чистой воды из канистры, сделала несколько жадных глотков и поднялась по бетонным ступеням наверх, отперев гермодверь изнутри. Первый этаж встретил ее запахом горячего кофе и дыма из камина. В гостиной было тепло. Олесь сидел за массивным дубовым столом, который чужаки успели заляпать жирными пятнами, и методично чистил лезвие своего охотничьего ножа. Перед ним стояли две кружки с дымящимся напитком и тарелка с нарезанными кубиками сухарями из запасов бункера. За ночь он не сидел сложа руки. Распахнутые настежь ворота были аккуратно прикрыты и заперты на новый засов, найденный в гараже. Её велосипед, брошенный вчера в овраге за забором, теперь стоял прислоненный к стене у крыльца, очищенный от налипшей грязи. — За воротами бродили двое, — произнес Олесь, не отрываясь от своего занятия. Его низкий голос звучал ровно, как будто он комментировал прогноз погоды. — Привлек их свет из окон прошлой ночью, пока те ублюдки здесь хозяйничали. Я избавился от них на рассвете, пока ты спала. Анна молча кивнула, усваивая эту информацию без лишних вопросов. Она подошла к столу, взяла в руки теплую кружку и сделала глоток горького, крепкого растворимого кофе. Его вкус показался ей божественным после трех недель выживания на холодной воде из фляги. Она посмотрела на Олеся, который с хирургической точностью правил режущую кромку ножа о небольшой точильный камень. Он не пытался проникнуть в бункер. Не искал распределительный щиток в подвале и даже не пытался открыть гермодверь, не задавал вопросов о том, что находится внизу. Он просто принял ее границы, провел ночь на кожаном диване в гостиной, завернувшись в одеяло, и занялся тем, что умел лучше всего — обеспечением безопасности периметра. Это молчаливое, деятельное уважение к ее личному пространству вызвало внутри Анны странное, незнакомое ощущение. Что-то похожее на благодарность, от которой она давно и успешно отучила себя. — Спасибо за велосипед, — сухо произнесла она, отводя взгляд в сторону камина. Олесь лишь слегка качнул головой, не отрываясь от своего медитативного занятия. Они позавтракали в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев и скрежетом металла о камень. После еды началась методичная подготовка к предстоящему рейду. Анна снова спустилась в бункер, на этот раз двигаясь по его пространству с большей уверенностью. Она открыла оружейный шкаф и достала оттуда отцовское охотничье ружье двенадцатого калибра, проверив механизм и протерев ствол промасленной тряпкой. Стрельба была одним из немногих навыков, в которых она превосходила Олеся. Отец, одержимый идеей самообороны, часами гонял ее на импровизированное стрельбище в ближайшем овраге, заставляя поражать консервные банки на расстоянии в пятьдесят метров. Она набила патронташ на поясе тяжелыми патронами с картечью, затем взяла отцовский пистолет, проверила обойму и сунула его в тактическую кобуру на бедре. В небольшой штурмовой рюкзак она сложила две армейские аптечки, несколько пакетов с высококалорийными сублиматами, две фляги с водой, моток прочной веревки и мощный светодиодный фонарь. Когда она поднялась наверх, Олесь уже был готов. Его собственный рейдовый рюкзак, казалось, не изменился в объеме, но Анна знала, что внутри него теперь лежит всё необходимое для выживания в лесу: материалы для силков и капканов, огниво, компактный котелок, малый топор и несколько мотков лески разной толщины. Он стоял у большого окна в гостиной, глядя на серый, безрадостный пейзаж за стальными ставнями, и вид его широкой спины в потертой штормовке внушал странное, иррациональное спокойствие. — Садовое товарищество «Родест-2», — Анна развернула на столе потрепанную карту района, извлеченную из бункера. — Пятнадцать километров через лес. Я знаю, как подойти к нему с основной дороги, но не знаю точный номер участка Алекса. Придется прочесывать улицы по одной. Это может занять время. Олесь подошел к столу и склонился над картой. Его палец с коротким, аккуратно подстриженным ногтем медленно прочертил маршрут, огибающий основные дороги и населенные пункты. — Мы не пойдем по дороге, — его голос был ровным, лишенным всяких сомнений. — Этот путь слишком открыт. Мы пойдем через лес. Напрямую. Здесь есть старая лесовозная просека, она срезает почти три километра и выводит прямо к болотам у южной границы товарищества. Я выведу нас туда за четыре, максимум пять часов. Анна смотрела на линию, прочерченную его пальцем, и понимала, что он прав. Лес был его стихией. Там он двигался быстрее и безопаснее, чем любой зараженный или мародер. — Хорошо, — коротко согласилась она. — Но если мы не найдем их до наступления темноты, нам придется заночевать там. Или возвращаться обратно вслепую. — Значит, будем готовы к ночевке, — Олесь выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза. Его темные зрачки казались абсолютно неподвижными. — Я возьму тент и два спальника из твоего гаража. Вопрос, который мучил Анну с момента пробуждения, наконец обрел словесную форму. Он был не о маршруте и не о снаряжении, а о том, что они оставляют за спиной. — А что с домом? Она не стала уточнять, что имеет в виду. Олесь прекрасно понял ее без лишних слов. Они уходят на день, возможно, на два. Бункер, их главная цитадель, остается без присмотра. Группа Зофьи, лишенная своего кормильца, может выйти на их след. Трое выгнанных ночью оккупантов, озлобленные и униженные, могут вернуться с подкреплением, чтобы отомстить и забрать то, что они уже считали своим. Анна могла бы остаться. Послать Олеся одного, дав ему карту и примерные ориентиры. Но мысль о том, чтобы сидеть в безопасном подвале, пока кто-то другой рискует своей жизнью ради ее подруги, вызывала у нее физическое отторжение. Это было не в ее правилах. — Мы закроем всё, что можно закрыть, — ответил Олесь, словно прочитав ее мысли. — Поставим дополнительные сигналки на подходы. Заминируем крыльцо. Я знаю, как сделать простую растяжку из патрона двенадцатого калибра и мышеловки. Громко, но эффективно. Это отпугнет случайных бродяг. Если же придет организованная группа, они все равно вскроют этот дом, будем мы внутри или нет. Сидеть здесь и ждать нападения — плохая тактика. Он снова был прав. Его холодная, безжалостная логика отсекала все эмоциональные сомнения, оставляя только голую функциональность. — Перед выходом я запечатаю бункер, — произнесла Анна, глядя не на него, а на карту, лежащую на столе. — Код знаю только я. Если со мной что-то случится во время рейда, ты не сможешь его открыть. Она ждала реакции. Протеста, попытки убедить ее поделиться информацией, обвинения в недоверии. Но Олесь лишь слегка наклонил голову, принимая это как данность. Он не претендовал на ее тайны, а просто был рядом, чтобы выполнить свою часть работы. — Значит, с тобой ничего не должно случиться, — тихо ответил он, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, отдаленно напоминающего человеческую эмоцию. Но Анна не успела ее расшифровать, потому что он тут же отвернулся и направился в гараж за снаряжением, обрывая разговор. Она осталась одна посреди гостиной, залитой тусклым светом осеннего утра. За стенами этого дома ее ждал безопасный, предсказуемый мир, построенный на безумии ее отца. Там, в пятнадцати километрах отсюда, в холодном дачном домике, находилась Мари, последняя ниточка, связывающая ее с прошлой жизнью. И между этими двумя точками пролегала тонкая, опасная грань ее собственного выбора. Предрассветный воздух был плотным, холодным и абсолютно неподвижным. Серый, почти белый иней покрывал траву во дворе, хрустя под тяжелыми подошвами их ботинок. Анна стояла на крыльце, вдыхая ледяной кислород, и методично проверяла снаряжение. Тяжелое ружье отца удобно легло на плечо, патронташ плотно обхватывал пояс, а тактическая кобура с пистолетом на бедре не мешала движению. Штурмовой рюкзак за спиной казался почти невесомым после долгих дней пути с огромным туристическим баулом. Олесь закончил минировать подходы к дому. Он потратил на это почти час, работая с холодной, сосредоточенной методичностью сапера. У основания крыльца, скрытая под слоем сухих листьев, теперь находилась примитивная, но смертельно опасная растяжка из охотничьего патрона и мышеловки. Любая попытка подняться по ступеням без знания точного расположения тонкой лески привела бы к оглушительному выстрелу картечи на уровне коленей. Дополнительные сигналки из консервных банок были расставлены по всему периметру двора, превращая его в минное поле для невнимательного чужака. Он подошел к Анне, закидывая на плечи свой объемный рюкзак, к которому теперь были приторочены два свернутых спальника и легкий брезентовый тент. В его руках не было огнестрельного оружия. Охотник предпочитал действовать бесшумно, полагаясь на свой длинный нож и тяжелый топорик, закрепленный на поясе. — Готова? — его низкий голос прозвучал в предрассветной тишине особенно гулко. Анна не ответила. Она спустилась по ступеням, осторожно обойдя место, где была установлена растяжка, и направилась к тяжелой дубовой двери, ведущей в подвал. Ей нужно было совершить последний, финальный ритуал перед выходом. Она спустилась в темноту, щелкнула выключателем на стене, и бункер залил яркий свет ламп. Гудение генератора прекратилось еще ночью, сохранив драгоценное топливо. Анна подошла к панели управления и перевела систему вентиляции в режим полной консервации. Затем она повернула вентиль гермодвери, задвигая массивные стальные ригели в пазы. Бункер снова погрузился в состояние анабиоза, ожидая возвращения своего единственного хозяина. Поднявшись наверх, она плотно закрыла дубовую дверь и задвинула фанерную ширму, скрывая спуск от посторонних глаз. Теперь, даже если кто-то проникнет в дом, он не найдет вход в подземное убежище без детального знания планировки. Они стояли у ворот, готовые сделать шаг из своей крепости обратно в мертвый мир. За их спинами оставался дом, полный припасов, тепла и безопасности. Идеальное место, чтобы переждать конец света, зиму, голод и отчаяние. Анна чувствовала его защитную ауру каждой клеткой своего уставшего тела. Она могла бы прямо сейчас передумать, повернуть назад, запереться на все засовы и провести следующие несколько месяцев в полной, абсолютной изоляции. Именно для этого отец строил эти стены. Для этого он вбивал в нее правила выживания, лишая ее нормального детства. Он готовил ее к одиночеству, к тому, чтобы стать последним человеком в пустой комнате. Внезапно в памяти всплыл короткий, обжигающий кадр. Ей семнадцать. Она стоит на этом же самом месте, у ворот, и кричит на отца, который только что установил очередную камеру наблюдения на столбе. Она кричит, что ненавидит этот дом, эту тюрьму, что она хочет жить нормальной жизнью, ходить на вечеринки и не бояться каждого шороха за забором. Отец тогда молча выслушал ее, его лицо было непроницаемым, как всегда. А потом тихо сказал: «Никогда не выходи из укрытия ради кого-то, Аня. Люди — это всегда риск. Каждый раз, когда ты открываешь эту дверь для другого человека, ты открываешь ее для смерти». Анна глубоко вдохнула ледяной воздух, выгоняя из головы голос мертвеца. Она посмотрела на Олеся, который стоял рядом, терпеливо ожидая ее решения. Он не торопил ее, не давил, а просто был рядом. Она протянула руку и с усилием отодвинула тяжелый металлический засов. Массивная створка ворот со скрипом подалась вперед, открывая вид на серую, пустынную улицу, подернутую утренним туманом. Это был ее осознанный выбор. Шаг против логики выживания, против отцовского завета. Шаг навстречу единственной привязанности, которая у нее осталась. Она понимала, что, идя за Мари, она ставит под угрозу все, чего достигла за эти три недели, включая собственную жизнь. Но мысль о том, чтобы остаться одной в безопасном бетонном гробу, оказалась страшнее любого зараженного на дороге. Она шагнула за ворота, чувствуя, как утренний холод пробирает до костей. Олесь вышел следом, его тяжелые ботинки глухо стукнули по замерзшему асфальту. Он прикрыл за ними створку, но не стал запирать засов. Сигнальные растяжки на крыльце и во дворе теперь были их единственной защитой. Они не оглядываясь двинулись по пустынной улице, направляясь к темной стене леса, виднеющейся на горизонте. Дом остался за их спинами: пустой, запертый, ощетинившийся ловушками. Под его фундаментом, в толще бетона и стали, спал бункер, терпеливо ожидая возвращения единственного человека во всем этом рухнувшем мире, который знал правильную последовательность цифр. Или своего вечного забвения.