Часть 29

Анна проснулась не от какого-то конкретного звука, а от изменения в самой структуре тишины. За привычным завыванием ветра в печной трубе и редким скрипом остывающего дома появился новый слой — еле уловимая, низкочастотная вибрация человеческого присутствия. Это не были шорохи мертвецов, их монотонное, лишенное всякого смысла движение. Это были приглушенные голоса, сухой кашель и то, что заставило ее сердце сжаться в холодный узел — тихий, прерывистый детский плач, почти тонущий в порывах ветра. Она не стала включать фонарь. Ее тело двигалось в темноте спальни с привычной, бесшумной точностью. Руки сами нашли лежащий у кровати арбалет, пальцы скользнули по холодному пластику приклада. Она вышла в коридор. Олесь уже был там, на втором этаже. Его темный, неподвижный силуэт вырисовывался на фоне окна в конце коридора, обращенного на восток. Он стоял там, не двигаясь, и смотрел на серый, едва забрезживший рассвет. Анна подошла и встала рядом. Ей не нужно было спрашивать. Она увидела все сама. За бетонным забором, метрах в пятидесяти от дома, там, где лес подходил к краю расчищенной территории, появился лагерь. Если это можно было назвать лагерем. Несколько кусков брезента и полиэтиленовой пленки, натянутые между деревьями, служили укрытием от ветра. Под одним из навесов тлел крошечный, почти не дающий дыма костерок. Вокруг него сидели и лежали люди. Анна помнила тот лагерь, в который она добрела почти три две назад, истощенная до предела. Пятнадцать человек, несколько семей, дети, старики. Живой, пусть и хрупкий, организм. Сейчас она считала фигуры: пять, может, шесть. Остальные лежали под навесами, и было невозможно понять, спят они или уже не проснутся никогда. Один мужчина с обмотанной грязными тряпками ногой сидел, прислонившись к стволу сосны. Двое маленьких детей жались к женщине в толстом, явно мужском пальто. — Их было больше, — произнесла Анна в тишину. Олесь не ответил. Он продолжал смотреть на лагерь, и его челюсть была сжата так сильно, что на скулах проступали белые пятна. В этот момент одна из фигур отделилась от группы и медленно пошла в сторону их дома. Женщина. Даже с такого расстояния Анна узнала ее тяжелую, уверенную походку и прямую, не согнутую ни возрастом, ни отчаянием, спину. Зофья. В голове Анны короткой, резкой вспышкой пронеслось воспоминание. Та ночь в ее лагере. Горячая похлебка в жестяной миске, от которой сводило пустой желудок. Матрас, пахнущий дымом и чужими, но живыми людьми. Голос Зофьи, спокойный, не задающий лишних вопросов: «Отдыхай, девочка. Ты на ногах не стоишь. Утром поговорим». И утро, когда она проснулась, увидела его. Олесь стоял у костра, чистил охотничий нож. Он поднял голову, их взгляды встретились. Секунда узнавания, а затем мгновенное, лишенное всяких колебаний решение в его глазах: «Я иду с тобой». Анна помнила лица людей вокруг. Растерянность, которая сменилась недоверием, а затем глухой, сдержанной злостью. Какой-то молодой парень с перебинтованной рукой сделал шаг к Олесю, что-то зло выплюнув ему в спину. Олесь даже не обернулся. Он просто подобрал свой рюкзак и пошел за ней, оставляя за спиной единственное безопасное место, которое эти люди знали. Зофья остановилась в двадцати метрах от бетонной стены. Она знала, что забор глух, но она также знала, что в доме есть окна второго этажа. Она подняла голову, ее лицо в сером утреннем свете казалось высеченным из камня. И она начала говорить. Ее голос не был громким, но он был сильным, привыкшим перекрывать шум ветра и треск костра. Он легко перелетал через забор и проникал в комнату, где стояли Анна и Олесь. В нем не было истерики или угроз. В нем была только тяжелая, выматывающая правда. — Олесь. Я знаю, что ты там. Я не пришла воевать. Посмотри на нас: чем нам драться? Она сделала паузу, давая словам осесть. Ветер трепал ее седые, выбившиеся из-под платка волосы. — На нас напали через несколько дней после того, как ты ушёл. Ночью. Мы не знаем, кто это был. Они не разговаривали, просто пришли и начали бить палками. Марек погиб. Помнишь Марека, Олесь? Ты учил его сына разводить костер. Лиза тоже. И старый Томаш — тот, что курил свои дешевые сигареты и резал детям деревянные игрушки. Его тоже больше нет. Анна стояла у окна, не двигаясь. Она смотрела на Олеся. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но она видела, как под его левым глазом начала ритмично подрагивать крошечная мышца. Один короткий, упрямый тик, который он не мог контролировать. Он знал этих людей, знал их имена. Он приносил им еду, пока жил с ними. — Двое наших парней пошли за вами в тот день, — продолжала Зофья. — Они видели, в какую сторону ты ушел. Мы знали. Но мы не хотели приходить сюда. Мы думали, справимся сами. Но нам больше некуда идти. Если бы ты был с нами той ночью… может, Марек был бы жив. Может, и нет. Я не знаю. Но ты не был с нами. Ты ушел с ней. Зофья на секунду повернула голову и посмотрела прямо на то окно, у которого они стояли. Она не могла видеть их за стеклом, но она знала, что Анна там. Что она слушает каждое слово. — Мы не просим впустить нас внутрь. Мы просим еды, воды, бинтов. У Петра сломана нога, и рана начала гноиться. Дети не ели горячего неделю. Дайте нам хоть что-нибудь, и мы уйдем. Но без помощи мы не переживем и пары дней. Она стояла под серым небом, одна, напротив глухой бетонной стены, и ждала. Анна перевела взгляд на Олеся. Он смотрел на Зофью, и в его глазах было то, чего она никогда раньше не видела. Это было что-то более сложное. Тяжесть ответственности за принятое решение, последствия которого теперь стояли в пятидесяти метрах от них и смотрели голодными глазами. Она поняла это с ледяной, острой ясностью. Ее появление в том лагере запустило цепочку событий, которая привела к гибели людей. Если бы она не добрела до них, Олесь не ушел бы. Если бы он не ушел, может, они смогли бы отбиться от ночных нападавших. Может, старый Томаш до сих пор резал бы свои деревянные игрушки. Это не было ее виной. Но это была ее ответственность. И эта ответственность теперь стояла у ее ворот, говорила голосом Зофьи и смотрела на нее глазами голодных детей. Голос Зофьи стал фоном их существования. Он проникал в дом вместе со сквозняками, смешивался с запахом горячего чая, ложился пылью на подоконники. Она говорила с перерывами, берегла силы, но каждый час ее спокойный, надтреснутый голос снова поднимался над лесом. Она не угрожала, ничего не требовала, а просто рассказывала. Она рассказывала, как умирала Лиза: медленно, в бреду, от заражения крови, потому что у них не было антибиотиков, чтобы остановить инфекцию. Говорила о маленьком Павле, который перестал плакать и теперь просто сидел, глядя в одну точку, потому что у него не осталось сил даже на слезы. Это было чистой манипуляцией. Но также это была и пытка правдой, и от этой правды нельзя было спрятаться даже за трехметровым бетоном. К полудню напряжение в доме стало почти физически ощутимым. Оно сгущалось в углах, оседало на мебели, делало воздух вязким и тяжелым для дыхания. Они собрались на кухне, подальше от окон, но голос Зофьи все равно доносился до них: приглушенный, неотвратимый. Мари не выдержала первой. Она ходила из угла в угол, как загнанный в клетку зверь. Ее движения были резкими, злыми, полными сдерживаемой энергии. — Я так больше не могу, — бросила она, останавливаясь посреди кухни. — Там дети. Вы это понимаете? Дети. Они там с голоду дохнут, а мы сидим тут на жратве и слушаем, как какая-то бабка нам совесть в уши сверлит. Анна сидела за столом, положив руки на гладкую деревянную поверхность. Ее голос прозвучал ровно, холодно, как удар металла о камень. — Мы не можем кормить восемь человек, Мари. У нас запасы на четверых на зиму. Если мы начнем делиться, через месяц мы все окажемся в их положении. Только без бункера и без стен. — Значит, поделимся немного! — Мари шагнула к столу, ее кулаки сжались. — Не всем, но чем-то. Они же не просят отдать все. Консервы, крупы, бинты, антибиотики, у тебя этого дохера в подвале, я видела, сколько ты оттуда таскаешь! Алекс, сидевший до этого тихо в углу, неожиданно поднял голову. Он был бледен, но его голос прозвучал на удивление твердо. — Она права. Мы можем отдать часть. Это… это по-человечески. Там старики, дети. Мы же не звери. Он посмотрел на Анну, и в его глазах была робкая надежда на одобрение. Анна не удостоила его взглядом. Все ее внимание было приковано к Олесю. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемым. Когда все взгляды устремились на него, он не сразу ответил. Пауза растянулась на несколько долгих, тяжелых секунд. — Если мы дадим им еду, — наконец произнес он, и его голос был глухим, лишенным интонаций, — они запомнят дорогу. Запомнят, что здесь есть запасы. Они вернутся через неделю, через две. Они расскажут другим, если встретят кого-то еще. Этот дом перестанет быть убежищем и станет целью. — Так что, мы просто будем сидеть и слушать, как они там подыхают? — голос Мари стал тихим, в нем зазвенела опасная сталь. — Это твой план? Он медленно поднял на нее глаза. — Мой план — уйти, — произнес он так же тихо. — Увести их за собой. Если я уйду, они пойдут следом. В кухне повисла звенящая тишина. Мари открыла рот, но не нашла слов. Алекс смотрел на Олеся с полным непониманием. Анна медленно повернула голову. Ее взгляд впился в лицо Олеся. — Что? Он смотрел прямо на нее, и в его глазах она увидела ту же тяжесть, что и утром у окна. — Я уведу их в другую сторону. Далеко. Они пойдут за мной, потому что я — единственный, кто может их прокормить, и они это знают. Вы останетесь в безопасности. А я… разберусь. Мари издала короткий, горький смешок. — Разберёшься. Один. С восемью голодными людьми, которые тебя теперь ненавидят. Это самая тупая хуйня, которую я слышала за весь месяц. И поверь, конкуренция была жёсткая. Анна молчала. Она продолжала смотреть на Олеся, и ее лицо было похоже на неподвижную маску. Но Мари, стоявшая рядом, видела, как побелели костяшки ее пальцев, вцепившихся в край стола с такой силой, что дерево должно было бы треснуть. Разговор оборвался, не найдя разрешения. Они разошлись по разным углам дома, как боксеры по углам ринга после гонга. Мари ушла наверх, хлопнув дверью. Алекс остался сидеть в гостиной, глядя в потухший камин. Олесь вышел во двор, проверить периметр — или просто, чтобы не дышать одним воздухом со всеми. Анна осталась на кухне одна. За окном начало темнеть. Голос Зофьи стих, она устала, или ей нужно было согреться у костра. Но лагерь не уходил. Они ждали ответа. Анна сидела в сгущающихся сумерках, положив руки на холодную поверхность стола. Ее пальцы сами сложились в привычную комбинацию. Щелчок. Потом еще один. И еще. Сухие, короткие, упрямые звуки в пустой кухне, похожие на тиканье часового механизма бомбы, заложенной прямо под фундаментом ее дома. -------------- на неопределенный период приостанавливаю публикацию этой и второй моей работы, ибо полное ощущение, что никто не читает. Увы, история прекрасна, жаль, что не зашла(