Часть 1

«...Все, от детей до пожилых охотников, собрались вокруг большого костра посреди поляны. Большинство оделись в тёмное, а лицо и шею вымазали чёрной краской. Были и те, кто пришёл голышом, ведь нагота — символ рождения. Те, кого не оставили силы, танцуют, и в их пляске видны смерть и перерождение. Это страшное и в то же время прекрасное зрелище...» «Танец Намиры» Г. Памфелия       Сегодня ночь темна особенно, что свет звёзд не достигает земли и даже луны теряют в сиянии. Чёрное небо простирает бескрайние крылья над Пределом, что пылает заревом бесчисленных костров и полнится криками и кровью. Ночь ужаса для чужекровных, что прячутся в своих домишках, будто улитки в раковинах, они дрожат от страха, тянут нежные ручонки к свету очагов и свечей, вздрагивают от громких звуков. Ведь они знают: сегодня ночь более жестока, чем обычно.       Сегодня дети Предела славят великую тьму и кормят гниющий мрак. Неосторожный глупец, подошедший слишком близко, будет растерзан в мгновение ока, его глаза бросят воронью, потроха собакам, а сердце — величайшему из старых богов.       Чтящие Намиру бесчисленны, как роящиеся в падали черви, сегодня их голоса взывают к своей госпоже. Но здесь, в краю холмов, ветров и вереска, Королеву Духов не зовут без нужды, но чествуют, славят не традицией, не возможностью, но торжеством.       Огромный костёр голодным обжигающим чревом пылает в сердце лагеря. Тени кружат вокруг него — живые люди, в ярком свете пламени они кажутся чёрными духами из-за грани жизни и смерти. В стороне — невысокая скала, её может видеть каждый, кто поднимет голову. Самый край обрыва венчает грубый каменный тотем, в отсветах пламени и трещащих по сторонам факелов нарисованные кровью жучиные жвала на нём кажутся чёрными. В подножии тотема широкий алтарь, заботливой рукой он украшен костями зверей и людей, мёртвыми цветами и скрюченными ветвями.       Человек стоит пред алтарём на самом краю обрыва. Полшага назад — можно упасть. Но он не думает о том, все мысли его обращены к алтарю, к тотему, к могучей сущности, что царствует в мире духов по ту сторону бытия. Одежды на теле темны, лицо и руки черны от краски — символ глубокого почтения к вечной тьме Намиры, причащения к ней, воплощения в материальном мире. В груди неспокойно бьётся сердце — человек волнуется. Он не боится, нет, сама мысль о страхе сейчас смешна и оскорбительна.       Но в самой первой своей церемонии нельзя остаться во власти покоя. Сегодня он впервые будет чтить великого духа собственной рукой на глазах всего клана. Он не боится оплошать, ведь знает, что то невозможно, только не для него. Но сегодня он сделает первый настоящий шаг по пути говорящего с духами. Он с малых лет знает, что ему уготована такая роль. Не ворожеей-матриархом, но правом рождения и бегущей по жилам мощью магии.       Изгой юн, чёрная краска не скрывает его невысокого роста и юношеской угловатости. Он только-только прошёл обряд взросления, только-только костяные иглы покрыли его лицо узорами.       Теперь он с гордостью принимает уготованную ему роль. Долгое ожидание подходит к концу.       Изгой на скале вскидывает руки и клан внизу затихает.       Движение на алтаре — то дар Королеве Духов. Мужчина огромный и волосатый, он подобен медведю, что пойманным зверем бьётся в путах на каменном ложе. Хорошая жертва, сочная, сильная, полная жизни, такую любому из богов принести за честь. Его не спасла сталь доспехов — всего лишь скорлупка, откуда выковыряли птенца, дабы кормить первозданную тьму.       Мычание сквозь кляп, лицо искажает гримаса ярости, но Изгой лишь скалится оголодавшим волком, что вот-вот вонзит клыки в сочную плоть. Перед ним норд. И потому для юного Изгоя убить его не только честь, но великое удовольствие. Дрожащий в глубине нордских глаз страх лишь будоражит нутро скалящегося хищника.       Глаза на тотем, жучиные жвала чернеют в свете огня. С губ срываются первые слова песни древней, что сам Предел. Песни, что славит Королеву Духов из века в век, что переходит от старых к молодым из уст в уста. Голос Изгоя глубок и силён — не скажешь, что принадлежит юнцу. Он разносится в ночи под музыку ветра и треска костра, его подхватывают голоса клана. Низкие и высокие, мужские и женские, детские и взрослые, но все они едины в своём почтении к богине, чья тьма из века в век ведёт их в цикле жизни и смерти.       Глаза не мигают, жучиные жвала затопили взор, голос столь силён, что отдаёт дрожью в рёбрах. Юный шаман отдаётся песне, чьи слова знает лучше собственного имени, наслаждается ей, славит Королеву Духов и её гимном упивается сам. Норд пред ним не движется в оковах страха древнего, как сами инстинкты, что обращают добычу очарованной мышью под немигающим взором змеи.       Клык её сверкает ритуальным костяным кинжалом в опущенной руке. Изгой не поднимает её, не показывает жертве, не вышвыривает ту из гибельного очарования. Пламя факелов пляшет на камнях, словно изрыгает кривые тени, что явились из-за грани предвестниками своей госпожи.       Изгой распахивает им навстречу руки, поёт, ведёт голоса клана к последним словам.       Пустота за спиною, древний голод в груди,       Услышь, Мрак на крыльях, кровью дверь отвори!       Унесись духом прочь, хладна тень без души,       Жизнь погаснет внутри, славься лик Пустоты!       Жертву нашу прими, кровью груди умой,       Мы восславим тебя, воцари в мире Тьмой!       Голод наш утоли, плотью душу обняв,       Мы приносим дары, песней этой воззвав!       Костяной кинжал входит в могучую грудь. Норд не успевает вынырнуть из цепей очарования, лишь вздрагивает, пучит глаза — и застывает навеки. Чужая рука вырезает сердце из груди. Изгой поднимает то над головой, подставляет лицо под сочащуюся кровь, вдыхает солёный аромат. Клан снизу затихает, их взгляды бесчисленными многоножками щекочут кожу и ждут.       Намира здесь.       Она смотрит.       Пламя факелов слабеет, сгущается тьма.       Она смотрит.       Её взгляд — возня опарышей под кожей.       Её присутствие — леденящий мрак и болото гнили от разлагающихся трупов.       Изгой не смеет удерживать улыбку, встречает гниющую тьму открыто, всем сердцем, с удовольствием отдаётся опарышам под кожей и вязкой гнили, ведь понимает — на него смотрит его богиня.       Кто-то скажет: мерзость, отвратительно. То будут слепые глупцы, что не способны видеть мир глубже приглаженной шёрстки поверхности. То, что они кличут уродливым и отвратительным, есть неотъемлемая часть мира вокруг них, естественные материи, что зародились, когда предки их предков ещё не ступали по земле.       Дети Предела принимают мир таким, каков он есть.       Потому юный шаман клана опускает сердце к алтарю, дабы достойно завершить почитание владычицы той части мира, в которую рано или поздно канут они все.       Клан смотрит — многоножки по спине.       Намира смотрит — опарыши под кожей.       Алтарь оживает. Шорох, стрекот, шипение и щелчки наполняют уши, теснят треск огня, из-под каменной плиты вырываются бесчисленные гады. Пауки и черви, змейки и жуки, они укрывают жертву живым ковром, но дают увидеть, как плоть её гниёт, словно под палящим солнцем. Приторный запах наполняет лёгкие Изгоя, но не вызывает отторжения. Он уже не волнуется ничуть. Собственное сердце в благоговении трепещет под взором Намиры, но страха и переживаний в нём нет.       И, когда он подносит сердце жертвенное к живому ковру, твёрдо знает: руки не дрогнут.       Прими детей Королевы Духов и восславь её, говорящий, наполни души своих людей торжеством, подстегни кровь в их жилах. Иль дай слабину, скривись, задрожи, оскорби Намиру и ввергни клан в пустоту её презрения.       На окровавленные пальцы лезут паучки. Изгой не ведёт и бровью.       — Тебе, Королева Духов.       И погружает сердце в копошащуюся массу. Чувствует перебор бесчисленных лапок по пальцам, склизкие тельца, колкие жвала. Жертвенная плоть в ладонях распадается в считанные удары сердца, стекает кровавой массой, где в радости копошатся черви.       Опарыши под кожей копошатся, мрак стискивает когти. Рефлексы кричат: отдёрни руки, отряхни, омой! Но разум — железные оковы, приказывает стоять, не отпрянуть. Дети Намиры любят проверять её почитателей на силу воли. Многоножка ползёт по плечу, паук забирается на щёку. Юный Изгой стоит недвижно, улыбается им, торжествует под взором богини и знает, что её не разочарует.       В нём нет отвращения, всего лишь непривычка.       Он готов чтить Королеву Духов отныне и впредь.       Она это видит и одобряет. Мягко разжимает когти мрака и забирает опарышей. Намира уходит, но оставляет своё благоволение кишащих гадов и волю праздновать, пока не отнимутся ноги и не померкнет взор.       Клан чувствует и знает, голоса торжественно ревут, славят Намиру. Десятки ног пускаются в традиционный пляс, как происходит в этот день каждый год. Люди вокруг кострища движутся, они черны в зареве пламени так, что похожи на теней из-за грани. То пляска живых духов под треск пламени и гимн задорных выкриков и смеха.       Под ногами хлюпает кровь, Изгои наклоняются, оставляют на влажной земле следы рук, собирают алый сок и размазывают по чёрным от краски лицам. Несведущий недоумевал бы: откуда? Но ответ прост, таится в бурдюках с козлиной кровью, что висят на поясах не всех, но многих. Ведь без неё Танец Намиры не имеет смысла, не становится гимном смерти и перерождения, не чтит духа, что властвует над главным циклом природы.       Кровь бежит, покуда бьётся жизнь, кровь застывает, когда смыкается холодная хватка смерти: славься, Намира, владычица духов и тьмы, ты жизнь и смерть сплетаешь в полотно неминуемой судьбы!       Юнец у алтаря медленно поднимает руки из копошащейся массы. Он не смеет сделать резкого движения и оскорбительно стряхнуть детей Намиры, он позволяет им самим его оставить, ведь их роль исполнена. Наклоняется над тёмным ковром, даёт последним гадам покинуть тело, выпрямляется, чёрные глаза смотрят вниз. Тени из плоти и крови движутся вокруг кострища и душа его рвётся к ним, жаждет влиться в пляску и танцевать, покуда держат ноги. Изгой улыбается и делает шаг. Он не ворожея-матриарх и не останется до рассвета взирать на Пляску.       Рука на бурдюке с козлиной кровью.       Он станет частью Танца.       И в первых разгоняющих тьму лучах он будет тем, кто останется на ногах.