За шкафом.

В этой квартире время текло по кругу. Одни и те же обшарпанные стены с разводами на обоях. Вечно задернутые шторы. Кислый, приторный запах дешевого синтетического каннабиса и марихуаны, смешанный с сигаретным дымом, он въелся в диван, в одежду, в волосы, от него невозможно было отмыться. Мать уходила после полуночи. Короткое платье, дешевая шуба с ближайшего рынка, местами уже вытертая, слой яркого макияжа, который к утру расплывался грязными потеками. Хлопала дверь, и на несколько часов наступала тишина. Только отец иногда ворочался на кухне. Он почти не выходил из зала или кухни. Иногда он просто спал лицом в стол. Иногда — пил. Иногда — вкатывал в вену очередную дозу. Разница была невелика. Он смотрел сквозь Скарлетт, как сквозь мебель. А потом приходили мужчины. Новые лица каждый день. Или почти каждый. Кто-то, в кожаном пальто, кто-то, в спортивном костюме, кто-то, вообще не запоминался. Мать закрывалась с ними в спальне. Из-за двери доносились вздохи, сдавленные стоны, скрип пружин, иногда, крики. Не боли — нет. Другие крики. Отец не вмешивался. Даже не поворачивал головы. Может, ему правда было всё равно. Может, он уже давно забыл, что вообще должен что-то чувствовать. Скарлетт научилась становиться маленькой. Она забивалась за старый шкаф в углу гостиной. Там было пыльно, толстый слой серой пыли, паутина свисала клочьями, в воздухе кружились мелкие частицы. Но там её не трогали, не бил, не тянул за волосы. Не прижимал окурок к спине, там и так были старые круглые шрамы, похожие на оспины. Она сидела, поджав ноги к груди, уткнувшись лицом в колени. Худая до прозрачности. Бледная. Синяки не успевали заживать, одни желтели, другие только наливались багровым. Кровь иногда засыхала под носом или на разбитой губе. Смывать было нечем. Воду отключили ещё месяц назад. Свет, за неуплату. По вечерам квартира тонула в полумраке, только уличные фонари бросали полосы на пол. Почтовый ящик ломился от писем, налоговые, коммунальные. Их никто не открывал. Тишина взорвалась хриплым визгом. — Скарлетт! Скарлетт, где ты, мать твою! — Голос матери был пронзительным, прокуренным, с металлической ноткой истерики. — Немедленно выйди сюда, паршивая дрянь! Холодок пробежал по спине. Руки сжались сильнее. Скарлетт знала этот голос. Если не выйти — её найдут. Начнут трясти, бить, вытаскивать из укрытия за ногу. Оставят новые синяки. А если выйти, мать, скорее всего, просто продаст её. За пару десятков евро. Или даже просто так, новому знакомому, который устал ждать своей очереди в спальню. Скрип половиц становился ближе. Скарлетт слышала каждый шаг матери, босые пятки с глухим шлепком опускались на старый ламинат. Иногда они попадали в лужи, квартира давно протекала, и после дождей в углах стояла затхлая вода. Мать шла к шкафу. «Нашла. Знала всё время. Знала, где я прячусь». Тело свело судорогой напряжения. Скарлетт попыталась сжаться еще сильнее, так, чтобы исчезнуть, провалиться сквозь пол, сквозь бетонные перекрытия, сквозь землю. Но кости не слушались. Позвоночник затек от долгого сидения на одном месте, ноги занемели, и когда она попробовала пошевелиться, иголки сотен покалываний побежали от ступней до поясницы. — Вылазь, говорю. — Голос матери звучал уже не визгливо, а ровно, почти спокойно. Это было хуже крика. Когда мать переходила на этот тон, всё заканчивалось плохо. — Я не буду повторять. Пауза. Тишина. Где-то в соседней квартире играло радио, слишком громко, с помехами. За стенкой кто-то кашлял, сухо, надсадно, как будто харкал легкими. Скарлетт разжала пальцы, которыми до побеления сжимала собственную лодыжку. Медленно, с хрустом в шее и плечах, она начала выпрямляться. Голова коснулась нижней полки шкафа, посыпалась пыль. Она зажмурилась на секунду, сглотнула горькую слюну. Пахло плесенью, старыми тряпками и чем-то сладковато-гнилым из кухни. Она выползала. Сначала колени, потом ладони, стертые в кровь еще вчера, потом она встала на четвереньки и подняла голову. Скарлетт заморгала, зрачки с трудом сузились после часов в полумраке за шкафом. Перед ней стояла мать. Короткий халат из дешевого атласа, ярко-розовый, полинявший после множества стирок, расходился на груди. Кожа под ним была бледной, в красных пятнах, следы то ли аллергии, то ли передоза. Мать смотрела сверху вниз. Её глаза, мутные, с расширенными зрачками, не фокусировались нормально. В одной руке она держала сигарету, другой, опиралась о косяк. Изо рта пахло дешевым виски и желчью. — Ах ты крыса, — без злобы, почти ласково сказала мать. — Вечно прячешься. Иди сюда. Она протянула свободную руку. Скарлетт не двинулась. Тогда мать сама нагнулась, схватила дочь за запястье, пальцы были липкими и горячими, рывком поставила на ноги. Скарлетт пошатнулась. Позвоночник хрустнул. В голове поплыло, резко, как при ударе. — У нас гость, — сказала мать, разворачивая её к коридору. — Хороший мужчина. Не обидит. Будешь умницей, получишь поесть. Слово «поесть» ударило под дых сильнее, чем если бы мать её ударила. В животе урчало уже второй день, в холодильнике не было ничего, кроме половины прокисшего молока и упаковки дешевого маргарина. Скарлетт не ела нормально уже три дня. Только сухие корки, которые она выковыряла из мусорного ведра, когда никто не видел. Она шла по коридору на ватных ногах. Стены сужались, обычный коридор в хрущевке казался бесконечным тоннелем. Обои в цветочек, отклеившиеся снизу, шуршали от сквозняка. На полу, грязные носки, окурки, пустые ампулы из-под чего-то, рассыпанный пепел. Дверь в спальню была открыта. Скарлетт остановилась на пороге. Комната родителей. Здесь всё было по-другому, не так, как в остальной квартире. Тяжелые шторы, почти не пропускающие свет. Двуспальная кровать с мятыми серыми простынями, в пятнах непонятного происхождения. На тумбочке, пепельница, полная окурков, пустая бутылка из-под водки. В воздухе, густой, сладковато-приторный запах перегара, пота и чего-то еще — тяжелого, химического, от которого начинало мутить. На кровати сидел мужчина. Он был крупным, не жирным, а именно массивным, с широкими плечами и тяжелыми руками, лежащими на коленях. Лет сорок — сорок пять. Короткая стрижка, небритость, на шее, толстая золотая цепь, въевшаяся в кожу. На нём была растянутая футболка с логотипом какой-то строительной фирмы и спортивные штаны. Он смотрел на Скарлетт без всякого выражения. Просто смотрел, как смотрят на кусок мяса на рынке, прежде чем назвать цену. — Это она, что ли? — спросил мужчина голосом, в котором не было ни удивления, ни интереса. — Она, она, — засуетилась мать, подталкивая Скарлетт вперед. — Худая, правда, но молодая. Тебе ж не жирную, ты сам говорил. Она послушная. Молчит. Не кусается. Скарлетт не могла пошевелиться. Ноги приросли к полу. Она смотрела на мужчину, на его руки, большие, с грязными ногтями, со следами цемента или земли под ногтями. На запястье, дешевые механические часы с треснувшим стеклом. — Сколько? — спросил мужчина, не отрывая взгляда от Скарлетт. — Тридцать, — быстро сказала мать. — Всего тридцать евро. До утра. Он помолчал секунду, потом достал из кармана штанов смятые купюры. Две по десять, одна десять, или наоборот, Скарлетт не различала в полутьме. Мать забрала деньги с такой быстротой, будто боялась, что он передумает. — Всё, — мать уже пятилась к двери. — Я на кухне буду. Если что, кричите. Ну, не громко, конечно, соседей разбудите. Мерзко хихикая сказала она, исчезая в дверном проёме. Она посмотрела на Скарлетт. Дверь за ней закрылась не до конца, осталась щель в пару сантиметров. Сквозь щель пробивался свет из коридора — тусклый, желтый, он падал полосой на грязную простыню, на её лицо, на его руки, которые уже расстегивали ремень. Пряжка звякнула, резко, как выстрел в тишине. Скарлетт вздрогнула, но не пошевелилась. Тело перестало слушаться за секунду до этого, когда его ладонь легла ей на затылок и прижала лицом к подушке. Подушка пахла чужой слюной и дешевым табаком. — Не дергайся, — сказал он ровно, без злобы. — Больно не будет. Если будешь умницей. Он говорил так, будто объяснял что-то простое. Ремень упал на пол. За ним, спортивные штаны, зашуршавшие по ламинату. Скарлетт слышала каждый звук, слишком отчетливо, как будто кто-то выкрутил громкость мира на максимум. Скрип кровати. Он навалился сзади, тяжелый, горячий, пропахший машинным маслом и потом. Его колено раздвинуло ей ноги, грубо, без подготовки. Она почувствовала, как край старых шортов врезается ей в бедра. Она была ещё в них. И в трусах. Он не стал их снимать. Рывок, ткань треснула по шву. Ещё рывок, резинка впилась в кожу, потом лопнула. Холодный воздух коснулся поясницы. Скарлетт зажмурилась, так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. «Не здесь. Меня здесь нет». Она научилась уходить в себя уже давно, когда мать впервые заперла её в кладовке на двое суток. Тело оставалось там, где его мучили. А сознание улетало, в темный угол за шкафом, в пыльную пустоту, где нет звуков и запахов. Сейчас она попыталась сделать то же самое. Не получилось. Потому что он заговорил. Не с ней, с собой. — Тощая, блин, — пробормотал он, шаря рукой между её ног. Пальцы были сухими, шершавыми, с обломанными ногтями. — Ничего нет. Он хмыкнул, не зло, а скорее удивленно. Как будто ожидал другого. Пальцы скользнули ниже, туда, куда лазили многие, но с каждым новым разом, было страшнее, больнее. Она сжалась внутренне. Её тело сжалось тоже, рефлекторно, не спрашивая разрешения. — Ну ты и дура, — сказал он безразлично. — Только хуже себе делаешь. Он ударил её, не сильно, скорее хлопнул по ягодице, как нашкодившего щенка. От неожиданности Скарлетт дернулась, вдохнула, и тут же подавилась воздухом, потому что он вошел в неё. Сухо. Резко. Без ничего. Боль была не резкой, она была тупой, горячей, расползающейся от низа живота к позвоночнику. Скарлетт раскрыла рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только хрип, как у выброшенной на берег рыбы. Она вцепилась пальцами в простыню, сжала ткань так, что побелели костяшки. Он двигался. Медленно и тяжело. Каждое движение сопровождалось хлюпающим звуком, она не знала, почему, но этот звук был хуже боли. Он въедался в память. Скарлетт знала, она будет слышать его годами. По ночам. В тишине. — Тише, тише, — сказал он, заметив, что она дрожит. Одна его рука сжимала её бедро, там останутся синяки в форме пальцев. Вторая легла на спину, прямо на старый шрам от окурка. Он не заметил. Или заметил, но ему было всё равно. Скарлетт смотрела в стену. Трещина на обоях была похожа на молнию, или на реку, или на змею. Она попыталась сосредоточиться на ней, разглядеть все изгибы, но каждое движение мужчины сбивало фокус. Её тело трясло мелкой дрожью, не от холода, от отвращения. Тошнота подкатывала к горлу комом желчи. Он кончил быстро, минута, может, две. Она просто лежала и ждала, когда станет легче. Он выдохнул, громко, с присвистом, и отвалился в сторону, как мешок с цементом. Кровать жалобно скрипнула. Повисла тишина. Только радио за стеной, теперь другая песня, медленная, блатная, с надрывным голосом. И где-то капает вода из протекающего крана. Скарлетт лежала лицом в подушку. Она не могла пошевелиться. Ноги раздвинуты, трусы порваны, на бедрах, мокрое, липкое, холодящее. Пахло железом и потом. Она не понимала, это кровь или не кровь. Ей было всё равно. Мужчина завозился сзади. Она услышала, как он натягивает штаны, как звенит пряжка ремня. — Не плохо, я ещё приду, — сказал он спокойно. — в следующий раз, подготовься. Она не ответила. Она вообще забыла, как разговаривают люди. Шаги. Скрип половиц. Дверь открылась и закрылась. Осталась только капающая вода. Радио за стеной. И она, которая лежала на грязной постели и смотрела в трещину на стене. Скарлетт проснулась от холода. Она не знала сколько прошло дней. Батареи не грели уже давно, старый газовый стояк в панельной многоэтажке то работал, то нет. Сейчас не работал. Осень 1989-го или 90-го — она не знала. За окном, сквозь щели в шторах, пробивался серый свет. Где-то вдалеке гудели автобаны, глухо, монотонно, как будто город дышал. Она сидела за шкафом. Спала там же. Тело затекло, спина болела от твёрдого пола, но она привыкла. Ей было пять. Она не знала, что в пять лет дети ходят в детский сад, рисуют цветными карандашами и не знают запаха разлагающейся плоти. Сначала она не поняла, что её разбудило. Просто тишина была другой. А потом запах ударил в нос. Не тот, к которому она привыкла, дешёвые сигареты F6, перегар, кислая трава. Другой. Сладковато-гнилой. Тяжёлый. Мясной. Он шёл с кухни. Она вылезла из-за шкафа. Босые ноги ступали по холодному ламинату. Коридор был тёмным, но она знала каждую половицу наизусть. Дверь на кухню была приоткрыта. Отец сидел за столом. Его голова лежала в луже рвоты, коричневатой, с комками, уже подсохшей по краям. Глаза были открыты. Мутные. Он смотрел в стену, но уже ничего не видел. Изо рта тянулась тонкая нитка слюны. Он сидел в собственной моче, серая лужа расползлась по табурету, капала на пол. Рядом с рукой шприц. Игла торчала вбок. Скарлетт смотрела на него. Может, минуту. Может, десять. Она не заплакала. Она уже забыла, как это делается. Потом она закрыла дверь и пошла в спальню. Мать лежала на кровати. Розовый халат из дешёвого полиэстера разъехался, глаза открыты, зрачки расширены на всю радужку. Губы синие. Под носом, чёрная запёкшаяся кровь. Рядом, второй шприц и пустой пузырёк из-под наркотиков. Она закрыла и эту дверь. Вернулась за шкаф. Села в пыль, поджала ноги, уткнулась лицом в колени. Дни тянулись. Она не знала, сколько. Она вылезала, когда хотелось пить. Воды не было, кран пересох ещё месяц назад. Она пила из унитаза, по-детски, не понимая, что это грязно. Просто хотелось пить. Есть не хотелось. Желудок сжался в комок и забыл, зачем нужна еда. Запах становился сильнее с каждым днём. Он пропитал её волосы, её футболку, её кожу. Она не могла от него спрятаться, даже когда зажимала нос ладошками. Он был внутри. Она сидела в темноте и слушала, гудение улицы. На четвёртый или пятый день кто-то застучал в дверь. — Полиция! Откройте! — Голос был грубым, низким. Скарлетт вжалась в угол за шкафом, обхватила колени руками. Сердце колотилось где-то в горле. Стук повторился. Сильнее. Потом второй голос, женский, с лестничной клетки. — Я же говорила. Запах... уже несколько дней. — Ключи есть? — Откуда? Они же совсем опустились. Там же девочка маленькая живёт... — Голос был с хрипотцой, наверняка старушка с третьего этажа, она всегда старалась дать Скарлетт хоть кусок хлеба, когда та выходила из квартиры, что случалось крайне редко. Что-то хрустнуло. Дверь треснула.. Удар, ещё удар. Замок вылетел с мясом.Шаги. Тяжёлые. Несколько пар. — Господи...— Кто-то выругался. Кто-то закашлялся от запаха. — Ребёнок должен быть здесь. Обыщите всё. — Ещё один женский голос, более строгий, уставший. — Скарлетт? — голос стал тише, мягче. Женщина. — Выходи, мы тебя не тронем. Скарлетт не пошевелилась. Шаги приближались. Сначала по коридору, потом в гостиную. Кто-то заглянул за диван, под стол, в кладовку. Потом: — За шкафом. Фонарик ударил в щель. Скарлетт зажмурилась. Чьи-то руки, чужие, но осторожные, взяли её за плечи. — Идём, маленькая. Всё кончилось. Её вытащили из-за шкафа, крошечную, грязную, в рваной футболке, с синяками на руках и спине. Она не плакала. Не сопротивлялась. Просто смотрела в пол. Её закутали в тёплую куртку, полицейскую, пахнущую табаком и бензином. Кто-то нёс её по лестнице на руках. На улице стояла машина с синей мигалкой, «Polizei» на боку, старый Mercedes, какие гоняли ещё в восьмидесятых. Женщина-полицейский, держа её на руках, села на заднее сиденье, прижимая ребёнка к груди, как своего собственного, осторожно гладя по голове. — Ты теперь в безопасности. Мы отвезём тебя в безопасное место. — Скарлетт не знала, что считается безопасным местом. Она знала только, что больше никогда не вернётся в эту квартиру. Машина тронулась. За окном поплыли серые панельные дома, грязные улицы, редкие прохожие в куртках на синтепоне. Где-то вдалеке виднелась телебашня. Она сидела, прижимаясь щекой к теплому плечу женщины. Она не знала, что этот стук она запомнит на всю жизнь. Потому что следующее сердце, которое будет биться так близко, окажется чужим в самом страшном смысле этого слова. А потом будут стены. Хлорка. И руки, которые не гладят.