Глава 67. Наживка

Ночью Гермиона очнулась внутри сна почти сразу. Не от ужаса. От правильности. Она стояла босиком в полутемной кухне и искала глазами спички, хотя в доме давно пользовались магией и зажигать плиту вручную было незачем. За окном еще не рассвело. В стекле держалась синяя предутренняя темнота; на столе лежала раскрытая газета, рядом стояла чашка, из которой кто-то отпил половину и ушел в другую комнату. На крючке у двери висел детский плащ — маленький, желтый, с подсохшей грязью по подолу. Наверху скрипнула половица. Гермиона узнала этот звук телом. Так узнают дом, где слишком долго ходили ночью без света: где можно дойти от кровати до кухни, не задев плечом косяк, где каждая доска отзывается по-своему и не требует внимания. Она не должна была знать этот звук. — Нет, — сказала она вслух. Голос прозвучал чуждо для этой кухни, слишком резко, как будто здесь годами говорили тише. Сверху снова скрипнула половица. Потом донеслось сонное, недовольное детское бормотание, и какая-то часть ее — не мысль, не решение, а готовый ночной рефлекс — уже отозвалась. Проснулся. Надо подняться. Поправить одеяло. Дать воды. Посидеть рядом, пока дыхание снова не станет ровным. Гермиона вцепилась пальцами в край стола. Под ногтями больно отозвалось старое дерево. В проходе появился Драко. Без мантии, в темной футболке и домашних брюках, с растрепанными после сна волосами и лицом человека, которого подняли среди ночи не тревогой, а обычным домашним шумом. От этого стало хуже. Его тело тоже принадлежало дому: мужчина, который встает на звук наверху, идет на кухню за водой и уже знает, где стоит стакан. Он увидел ее и остановился. Сон ушел с его лица быстро, почти зло. — Ты тоже, — сказала Гермиона. Он коротко кивнул. Наверху кто-то уже не бормотал, а хныкал — тихо, на той границе, где взрослый еще может сделать вид, что не услышал, и почти сразу не выдерживает. Гермиона ощутила, как тело готовится развернуться к лестнице. Драко заметил. — Нет. Она подняла на него взгляд. — Я знаю. — Нет. Ты уже почти пошла. Хныканье стало громче. — Мы должны выйти сейчас, — сказал он. — Я понимаю. — Ты стоишь в кухне, Грейнджер. Сверху донеслось короткое, сонное: — Мам? Гермиона отступила на шаг. Слово ударило не в память, а ниже — в грудь, в живот, в ладони, которые уже знали, как подхватить чужой вес. — Не смей, — сказала она. Драко подошел ближе, но не коснулся. — Смотри на меня. Она не хотела. Поэтому посмотрела. — Это не дом, — сказал он. — И не ребенок. Наверху что-то упало, легкое, деревянное. Голос снова позвал ее, уже с плачущей хрипотцой и той слепой уверенностью, которую невозможно не принять за доверие. Гермиона закрыла глаза. — Черт. — Да. — Я не могу просто стоять и… — Можешь. Она резко открыла глаза. — Нет. — Можешь, — повторил он. — Если поднимешься сейчас, в следующий раз уже не услышишь, где оно начинается. Его правота была почти непристойной. Она ненавидела ее так же сильно, как звук наверху. Плач оборвался. На лестнице послышались шаги: маленькие, неровные, сонные. Гермиона застыла. Сон больше не тянул ее наверх. Он вел то, что наверху, к ним. Мальчик лет пяти появился в дверном проеме, держась за косяк. На нем была тонкая пижама с потертыми локтями; одна нога босая, на другой съехавший носок. В руке он сжимал мягкого зверя без уха. Лицо опухло ото сна. Глаза смотрели прямо на Гермиону. — Плохой сон, — сказал он шепотом. И этого хватило. Она шагнула. Совсем немного. Драко оказался между ними раньше, чем она поняла, что двинулась. Не закрывая мальчика собой — закрывая от него ее. — Нет. — Уйди. — Нет. — Малфой. — Нет. Мальчик стоял в дверях. Уже не плакал. Это было первое, что Гермиона сумела отделить от боли: настоящий ребенок не стоял бы так терпеливо. Он всхлипнул бы, шагнул бы, потянулся, испугался бы их голосов. Этот ждал. — Скажи, — произнес Драко, не оборачиваясь. — Что? — Что он не настоящий. Гермиона почти отшатнулась. — Нет. — Скажи. — Я не буду. — Тогда ты уже осталась. Она посмотрела на его затылок, на напряженную линию плеч, на руку, сжатую в кулак у бедра. Ярость поднялась резко и горячо. На секунду она даже помогла: злиться было легче, чем слышать этот тихий голос из дверного проема. — Ты чудовище. — Да, — ответил он. — Позже. После этого она смогла снова посмотреть на мальчика. Не на сонные глаза. Не на пижаму. На неподвижность. На точность подобранной позы. На ожидание без живого беспорядка. Гермиона сглотнула. — Ты не настоящий. Голос сорвался. Мальчик не двинулся. — Еще раз, — сказал Драко. Она ненавидела его. И себя. И теплый свет над столом. И желтый плащ у двери. — Ты не настоящий, — повторила она тверже. — И я не пойду за тобой. Лицо ребенка не исказилось. Оно просто стало беднее, будто из него вынули глубину и оставили тщательно сделанный образ. Драко выдохнул. — Хорошо. Теперь я. Гермиона смотрела на него почти слепо. — Дальше сам. Он кивнул и повернулся к мальчику. — Ты держишься на том, что нормальный человек не проходит мимо ребенка в темноте. Не на правде. На привычке. Ты не жизнь. Ты наживка. Дом откликнулся сразу. Где-то наверху хлопнула дверь. Лампа над столом мигнула. Радио, которое до этого молчало у окна, зашипело белым шумом. Мальчик сделал шаг назад. — Сейчас будет больно, — сказал Драко. — Не смей… Он уже смотрел мимо нее, в саму кухню, в стол, в лестницу, в половину чашки на газете. — Здесь нет цены. Здесь все уже выдано готовым. Стекло в окне дрогнуло. Мальчик побледнел, как отражение на воде, потом стал почти прозрачным. Гермиона не отвела глаз. Если отвернуться сейчас, тело все равно запомнило бы его настоящим. — Еще, — сказала она сквозь зубы. Драко не ответил. Она сама сделала следующий разрез: — Это не наша жизнь. Здесь нас не знают. Нас здесь гладят по больному месту. Лестница начала растворяться первой. Потом стена у холодильника. Свет лампы провалился в белизну, слишком знакомую по прежним милостям. Драко обернулся к ней. И только тогда Гермиона увидела: держался он не потому, что хотел уйти меньше. Он держался первым. За двоих. На злости, на дисциплине, на каком-то последнем упрямстве, которое уже трещало. Его взгляд задержался на опустевшей лестнице дольше, чем можно было выдержать. Лицо стало неподвижным — так он исчезал изнутри, когда внутри что-то ломалось слишком глубоко для жеста. — Драко. Он не ответил. Белизна пошла по стенам. Кухня складывалась внутрь себя, но он все еще смотрел туда, где только что стояла лестница. Гермиона подошла вплотную и схватила его за запястье. Сильно, жестко, без просьбы. — Смотри на меня. Он не двинулся. — Смотри на меня. Взгляд вернулся медленно. В нем не было ужаса. Было хуже: усталое, почти спокойное согласие остаться там, где больше не надо бороться. — Не делай этого, — сказала она. — Я не… — Делаешь. — Она сжала его руку сильнее. — Вот прямо сейчас. Кухня, стол, лампа, желтый плащ у двери — все отходило назад, как ткань, которую стягивали с живой раны. Драко наконец моргнул. — Черт. — Да. — Ненавижу тебя. — Потом. Сейчас выходи. На этот раз пробуждение они выбрали вместе. Не как победу. Как разрез без наркоза. Белый свет сорвался вниз. Пол ушел из-под ног. Его запястье в ее руке осталось последней точкой, которая еще сопротивлялась распаду. Потом первой проснулась она. Гермиона села в кровати с таким рывком, что боль отдала в шею и виски. Простыня намокла под спиной. Несколько секунд воздух не входил; потом вошел резко, с болью, будто горло вспомнило о теле позже, чем тело — о комнате. Комната была темной, пустой, настоящей. И этого оказалось мало. Ее согнуло пополам до слез. Не истерикой. Тяжелой, некрасивой реакцией тела, у которого только что отняли то, чего никогда не было. Ладонь прижалась ко рту слишком поздно: звук уже вышел, глухой, сорванный, почти злой. На тумбе лежала палочка. На стуле — мантия, аккуратно сложенная вечером. На полу, у самой кровати, темнела тень от шкафа. Все было на месте. Кроме дома. Связь раскрылась резко, без предупреждения. Драко проснулся. Не голосом, не образом — ударом по общей линии: ярость, пустота, стыд. И то же выдранное место, только суше, злее, с мгновенным отвращением к самой возможности так сильно хотеть остаться. Гермиона успела почувствовать, как он тоже ищет дыхание, как ненавидит эту секунду слабости, как закрывается еще до того, как окончательно приходит в себя. Они захлопнули связь почти одновременно. Поздно. На часах было без двадцати четыре. До утра оставалось слишком много. Утро не принесло ясности. Оно принесло слабость. Гермиона едва встала. Голова была мутной, плечи ломило, глаза жгло от света в ванной. Вода из крана звучала слишком громко. Металл расчески больно цеплял волосы. На застежку мантии ушло три попытки. В Министерстве это заметили сразу. Пирс вышел из бокового кабинета, когда она вошла в приемную. Не приблизился резко, не заступил дорогу, только поднялся и остановился у края стола с входящими пакетами. — Мэм, — сказал он осторожно. — Вам вызвать целителя? Гермиона сняла мантию и не сразу попала крючком на вешалку. — Что? — Вы плохо выглядите. — Нет. Пирс кивнул так, будто принял не ответ, а границу, которую пока не станет ломать. — Я перенес первые два согласования на себя. Остальное у вас на столе. И, пожалуйста, сначала зайдите ко мне. На верхней папке лежала его записка: Сначала ко мне. Малая переговорная. Гермиона взяла бумагу. Пальцы опять дрожали. Пирс ждал ее у карты в малой переговорной отдела. Не один: рядом стояла Элли Хейл, бледная, с папкой, прижатой к груди. При виде Гермионы она сжалась так быстро, что Гермиона не успела сделать вид, будто не заметила. — Что случилось? — спросила она. Пирс ответил не сразу. — Ничего критического. Я решил, что сегодня вам лучше не выходить к отделу, пока вы сами не услышите свой голос. — Простите? — Вчера вы сорвались на Хейл. Сегодня вы держитесь на одной привычке держаться. Если сейчас вы начнете распределять выезды, у нас полетит не только график. Элли опустила глаза. Стыд пришел быстро и трезво. Почти облегчением: это было про явь. Про человека перед ней. Не про дом, которого не было. — Я в порядке, — сказала Гермиона. Пирс не моргнул. — Нет. Элли крепче сжала папку. Пирс продолжил тише: — Мэм, если вы сами не остановитесь хотя бы на полдня, мне придется поднять вопрос о временном снятии вас с распределения. Не как спор. Как рабочую меру. Отдел сейчас смотрит на вас и учится молчать там, где надо сказать. Это было не похоже на угрозу. Скорее на страх, которому придали форму, чтобы он не расползся по отделу слухами. Гермиона посмотрела на карту за его спиной. Красные булавки стояли слишком ровно. У одной был загнутый край бумажной метки; раньше она поправила бы его сразу. Сейчас просто не подняла руку. Тем же утром, в другом крыле, Марисса перехватила Драко у общего стола раньше, чем он успел взять первую папку. Он был одет безупречно. Слишком безупречно: воротник выровнен, манжеты застегнуты, волосы убраны назад жестче обычного. Лицо от этого казалось еще бледнее. — Нет, — сказала Марисса. Он посмотрел на нее холодно. — Что именно? — Сегодня ты не будешь делать вид, что это просто плохая ночь. — Прекрасно. Значит, я буду делать вид, что мне интересно твое мнение до девяти утра. Она подошла ближе и положила ладонь на стопку бумаг. — Малфой. Он медленно поднял глаза. Марисса выдержала взгляд. — Я не знаю, что происходит. Но если ты еще раз посмотришь на стажера так, будто он лично виноват в устройстве мироздания, я сама пойду наверх и скажу, что вас обоих пора развести по разным этажам. Драко ничего не ответил. Марисса убрала руку с бумаг. На этот раз без привычной колкости. — Это уже не усталость. Он взял верхнюю папку, но не открыл ее сразу. Костяшки пальцев побелели на сгибе картона. — Тогда подбери другое слово, — сказал он. — Я пытаюсь. И это, кажется, раздражало его сильнее ее вмешательства. К полудню Гермиона все-таки вышла в отдел. Работала медленно, сухо, почти без интонаций. Люди говорили с ней тише обычного. Никто не спорил, не просил лишнего, не задавал вопросов, которые вчера еще задали бы без осторожности. На одном из распоряжений она поставила подпись не в том поле. Пирс молча передвинул лист обратно, положил рядом чистый экземпляр и не сказал ничего. Именно это молчание оказалось хуже замечания. В три часа пришел пакет от аврората. Внутри были таблицы по второму сектору и одна короткая пометка от Мариссы: сегодня без встреч Ни подписи Драко. Ни пояснений. Гермиона прочитала записку один раз, потом еще. Бумага была плотная, с ровно отрезанным краем. Марисса писала резко, с нажимом в начале строки, будто решение уже было принято и обсуждению не подлежало. Гермиона убрала записку в ящик. Не в папку. Не к таблицам. Отдельно. Потом взяла чистый лист для ответа и несколько секунд держала перо над бумагой. Чернила собрались на кончике тяжелой каплей, сорвались и оставили черное пятно там, где должно было быть первое слово. Гермиона перевернула лист.