***

      Леону тяжело. Ему непонятно. Слишком по-новому и заманчиво безопасно. Он не помнит, когда за последние почти 30 лет был в состоянии испытывать что-то подобное.       Когда вся эпопея, которой не видно было ни конца, ни края, завершилась, хотя скорее всего просто притаилась до грандиозного возвращения, не осталось смысла быть в нескончаемом напряжении, держать руку на кобуре, носить за спиной топор, быть на связи с координатором.       Но такое ощущение, что его тело и голова забыли, что значит – быть не в напряжении. В те редкие моменты, когда Леон выходит на улицу, он продолжает сканировать окружающую обстановку, особенно тщательно следит за высокими людьми в плащах, прислушивается, ездит в машине без радио.       Выражение его лица практически не меняется – остаётся хмурым. Мышцы не расслабляются. Голова не перестаёт гудеть. У него профдеформация, но он, правда, даже не помнит, как все было без нее.       Он мог бы начать спокойно жить: побыть дома или улететь в отпуск, встретиться со старыми друзьями, заняться чем-то, что принесло бы удовольствие. В общем, сделать хоть что-то, что нормальные люди делают, чтоб нормально расслабиться. Но он ненормальный.       Вместо всего этого разнообразия он выбирает не дать свежей ране затянуться. Ни на секунду не хочет забыть и отвлечься.       Он созванивается с Грейс, навещает вместе с ней Эмили, помогает расследованию, делится свидетельскими показаниями, хотя они уже избыточны.        И постепенно начинает замечать некоторые странности, которые его беспокоят.       Как будто бы ему хочется проводить больше времени с этой юной, светлой, хрупкой девушкой. Вроде как ему приятно разговаривать с ней по телефону, делиться безобидными историями со времён учёбы в Академии, слушать ее рассказы о повседневной жизни. Кажется, доставляет удовольствие осознавать, что ее голос на протяжении разговоров становится все спокойнее, в жизни она улыбается все шире, шутит, не прячет глаза и все меньше вздрагивает и озирается от громких звуков.       Во всем этом он неуверен и не знает, хочет ли быть, потому что действительно страшно.       Страшно, что стабильно на полтора — два часа чуть ли не каждый день, сидя в кресле и прикрыв глаза, прижимая трубку к уху и слыша мелодичный голос, он отпускает контроль. Иррационально, что хочется напроситься в гости. Совсем уж смешно, что появляется тоска, когда слишком долго нет новых входящих сообщений.       Взрослый, солидный, внушающий страх, легендарный агент чувствует себя особенным не когда стоит на сцене, получая очередную государственную награду, или крушит секретные лаборатории и истребляет мутантов, а когда слышит бережное: «Леон, постарайся сегодня лечь пораньше, ты же очень устаешь», «Леон, я попробовала новый рецепт, хочу, чтобы ты оценил», «Леон, ты даже не представляешь, как я рада, что ты оказался там со мной». И так до бесконечности: Леон, Леон, Леон…       Ужасно непонятно, почему она смотрит своими светлыми глазами на него так радостно, так благоговейно, улыбается искренне, чуть смущенно, периодически обнимает, постоянно рассыпается в благодарностях. Это сбивает с толку, потому что он не понимает, что в нем такого ценного.       Возможно, Грейс пока воспринимает всю ситуацию слишком остро, все еще находится в сильном стрессе и поэтому опирается на него, ведь только он может понять ее полностью. Конечно, со временем это пройдет, она заберет себе Эмили, получит повышение на работе, переедет и устроит свою жизнь.       Леон перестанет ей быть таким уж необходимым, она забудет травмирующие детали, будет звонить только на день рождения и в пресловутое 30 сентября.       Именно так и будет, ведь не может быть, что ей так уж необходим стареющий, переломанный, ничем непримечательный агент.       Но почему внутри что-то сопротивляется такому варианту развития событий?       На этом моменте Леону обычно хочется перестать думать, потому что ему не нравится, куда непроизвольно заходят его мысли. Он морщится, водит пальцем по столу или по колену, или по экрану телефона с новыми сообщениями, но все равно продолжает.       Дискомфорт исходит от неведомого ранее чувства внутри, которое появилось может еще раньше, но впервые ощутил он его, стоя у машины скорой помощи, и давая обещание спасти Эмили. Это было что-то, напоминающее успокоение.       Как если бы ты вернулся к своей любимой книге, которую знаешь уже буквально наизусть, но все равно с удовольствием перечитываешь снова и снова без страха неизвестности. Или включил песню, с которой связано слишком много эмоций. Чем-то занял руки, упорядочил мысли. Успокоился.       Леон долго пытался понять и в итоге решил не увиливать, хотя бы в своей голове. Если честно проанализировать, чувство безопасности не объяснялось только тем, что их вытащили, что специальные отряды доделают всю работу, что их личный ад завершен.       Комфорт исходил от девушки, улыбающейся, сжимающей стаканчик с горячим чаем, такой отчаянно сильной, такой новой в его мире. И оттого опасной.       Леон привык контролировать, дистанцироваться, уезжать, отмахиваться, уверять, что с ним находиться опасно. Все, кто так или иначе задержались в его жизни, появились там в ходе миссий, сражений, у них было общее жуткое прошлое.       А Грейс еще не поздно убедить, что все теперь в порядке и рядом с ним оставаться необязательно, заставить забыть, отвести к психотерапевту, обеспечить ей спокойствие и оставить, чтобы не сделать хуже и не привнести в ее дальнейшую жизнь снова хаос и боль.       Но делать этого не хочется. И от этого ему перед ней даже стыдно.       Каждый раз при новом звонке, или новой встречи, или поводе увидеться, он готовится сказать все то, что так напрягает его. Открыть свою душу еще больше, обнажить свои тревоги, отдать их на суд Грейс.       Ведь он не смог предвидеть, догадаться, что станет таким нуждающимся в простом человеческом тепле. Он так отвык от чего-то подобного, что ему кажется, он ведет себя как одичавший, пугает ее, будет пугать только сильнее, в итоге она пожалеет, что вообще связалась с ним, поймет, что слишком идеализировала его и уйдет.       Леону с мазохистским удовольствием нравится представлять себе все именно так.       Откуда взялась эта тревога, незнакомая, не объяснимая очередной угрозой, исходящей от Амбреллы, он не понимает. Обычно паниковать, поддаваться эмоциям и так часто и глубоко погружаться в анализ своих чувств ему не было свойственно.       В силу возраста или всего пережитого, Леон научился принимать происходящее без лишнего драматизма, будь это очередной апокалипсис, или приятный сюрприз. Просто принял к сведению, кивнул, решил проблему и пошел дальше. Тени на лице станут гуще, складка на переносице резче, но внутри все останется ровно, потому что это алгоритм.       Поэтому теперь его так сильно пугает та одержимость, с которой он живет с момента спасения. Пугает, что его сознание будто повернуло в другую сторону – уж лучше бы пусть дальше снились кошмары, чем ее глаза, ее голос и ласки.       Леону хуже. Может Элпис не подействовал, и его состояние – просто 4 стадия вируса? Если нет, то почему же тогда так страшно?       Он все время убеждает себя, что пора, пора позволить ей сделать выбор, объяснить, что она ничем не обязана, что ей необязательно вести себя дружелюбно.       Но Леон не знает, что Грейс давно уже сделала свой выбор.       Леон не может представить, что что-то, не поддающееся его рациональному, строгому расчету, теплится в ее душе. Он даже не догадывается, что Грейс чувствует то же, что и он, только относится к этим чувствам совсем по-другому.       Ей они нравятся, она чувствует себя замечательно, счастливо. В этом маленьком мирке, в котором есть долгие вечерние разговоры, милые посиделки с ним и Эмили, домашние ужины, ощущение надёжности и крепкой опоры, она чувствует себя так уютно и безопасно, что хочет прожить в нем всю жизнь.       Если бы она только знала, что у этого потрясающего мужчины на душе, она бы сделала все возможное, чтобы успокоить его, переубедить, помочь ему разрешить самому себе начать спокойно и счастливо жить.       Ей просто необходимо, чтобы он понял одну вещь. А Леон, кажется, очень близок к разгадке.       Пусть она младше его в полтора раза, пусть в нем с каждой миссией все меньше человеческого и все больше машинного, роботизированного, заточенного на сражения и убийства, пусть он боится впервые так сильно не того, что снаружи, а того, что внутри.       Пока на него смотрят эти глаза, пока он в них читает то, в чем подсознательно нуждался, кажется, всю жизнь, он останется с ней, он будет рядом столько, сколько она захочет, пусть потом уедет, оставит, забудет, как часть кошмара – он никуда не сможет уйти.