empty gifts

На задворках памяти её было фальшивое детство, а за ним — незримое ничего. Пустота, как и в тех глупых подарках на ненастоящих праздниках, пролетающих перед камерой десятками картинок за день. Это Елена точно помнит. Каждый год в один день или на одну неделю в их дом приходили люди в чёрных костюмах, занося коробки. Они накрывали столы и их фотографировали, а потом убирали всё, ставили ёлку и убирали, давали подарки с красивой обёрткой, фотографировали и забирали. Я хочу открыть их, говорила она много раз, но никто не обращал на это внимания, тем более люди с ледянными глазами. Наташа только молча качала головой. Елена не любила всю эту серьёзность. Елена любила игры с сестрой, когда папа возвращался с «работы», и щекотки от мамы. И единственное, что у неё осталось — фотографии, которые всегда находились в заднем кармане. (почему именно я?, спрашивала Наташа, держа поблёкшие картинки в руке. потому что больше у меня никого нет, отвечает Елена, пожимая плечами) Елена хранит их ровно двадцать один год, а затем посылает в другую страну без всяких подписей, потому что знает: Наташа поймёт. Квартира в Будапеште разрушена полностью, а сёстрывдовы берут тайм-аут только тогда, когда воздуха начинает опасно не хватать. Они фыркают и огрызаются, а затем ведут, так сказать, не очень приятную беседу. Елена говорит о её паршивой роли бывшего Мстителя, часто усмехаясь, а затем заводит разговор о Гидре и Дрейкове. Наташа её перебивает. Наташа врёт самой себе и отрицает всё до её слов. Елена почти что злобно смеётся и говорит, что никого она не спасла. И только тогда Елена думает, что Наташа такая же дурочка, как и она, способная верить в чушь для собственного благого неведенья. Кукольные вдовы не искали спасения, спасение не искало их. Наташа не искала Елену, а Елена не искала Наташу. (и меня, сказал бы Алексей, смехотворно укоризненно посмотрев бы на них. Елена уверена, что, если бы они с Наташей подняли эту тему в самолёте, отецон перевёл бы все стрелки на себя) Когда их самолёт что совсем неудивительно падает и они идут встречаться с женщиной, носившую когда-то звание мама, Елена ничуть не сомневается, что объятия не последуют. Она почти что привыкла встречать холод (главное не показывать, что она потихоньку замёрзает в нём). Мелина же, напротив, призывает пургу. Ровным и лёгким тоном она говорит про их семейное время, Гидру, Дрейкова, про минимальные шансы на успех в его убийстве, что это глупость и что помогать им она уж точно не собирается. Кулаки бьют об стол. Мать замолкает, но смотрит, кажется, с призывом. Наташа почти что рычит, указывая по очереди на каждого из них. Говорит и душит, душит, душит своими проклятыми словами (как тогда занавеской). Елена прерывает всю тираду, готовая бросить нож в сестру (или мать, или в обеих сразу). Елена бы заплакала, если бы знала как (и закричала, если бы знала, что уже плачет). Елена говорит, что ей плевать на все беды и называет их (людей, не раз её бросавших) своей семьёй, потому что для неё иллюзия была чистой правдой, где она была счастлива. «семья» же смотрит на неё, как на дурочку, несущую чушь. Её ощутимо потряхивает, и всё же она отчеканивает каждое своё слово, как очередной выстрел в цель. А затем встаёт и уходит, забирая с собой водку. Спор окончен, последнее слово осталось за ней. Когда ей было шесть, Наташа улыбалась и так же вечно спорила с ней (только тогда не было красных глаз и холодной отчужденности). Елена всегда смеялась, принимая вызов и уже в следующую секунду становясь мостиком. Наташа тоже смеялась, падая вскоре после неё на землю. Елена любила свою сеструНаташу. И смотреть вместе с ней на мир вверх ногами обожала как подарки с красивой обёрткой, в которых нет ничего. Эти люди — её очередной пустой подарок. Она смотрит как зачарованная каждый раз, впитывая все чёрточки знакомых незнакомцев. Обводит взглядом лицо, холодные глаза (которые никогда не смеются), нос, щёки, всё — и считает изменения. Эта семья всё так же подделка. Эта семья всё так же знакомая незнакомцами. Эта семья всё так же горит в алом знаке бабочки. Эта семья выцвела ещё до того, как расцвесть. Для неё иллюзия была сказкой, где фонари для них не гасли. И плевать на Гидру и фальшивые подарки. Только вот чушь всё это собачья, и верится ей в свои же глупые выдумки тоже теперь с трудом.