Глава 13. Шлемы и хлопки

На следующее утро Сэм появился в мастерской с коробкой в руках. Микаэла открыла дверь, заспанная, в старой футболке, с пятнами краски на щеке. Он стоял на пороге, свежий, как огурчик, и протягивал ей коробку. — Что это? — спросила она, принимая. — Краски, — ответил он, входя. — Для пластика, металла, керамики. Если уж решила миру свой талант показывать, давай по-человечески. На холсте — это одно. А на шлеме краска должна держаться. Она открыла коробку. Тюбики, баллончики, какие-то специальные составы, о которых она никогда не слышала. — Ты что, знаешь про это? — спросила она. — Я знаю про всё, что связано с мотоциклами, — ответил он, усаживаясь на стул и закидывая ногу на ногу. — А ты, художница, будешь рисовать. — Я не художница, — сказала она. — Я Микаэла. Он усмехнулся. — Микаэла, значит. Хорошо. Микаэла будет рисовать, а я буду смотреть. Она хотела возразить, но передумала. Взяла шлем, который он принёс — гладкий, чёрный, готовый к работе. Поставила на стол. Открыла баллончик с грунтовкой. — Не смотри, — сказала она. — А куда мне смотреть? — спросил он, не двигаясь с места. — Не на меня? — предположила она. — Ничего интереснее здесь нет. Она закатила глаза и начала работать. Она рисовала два дня. Первый шлем — с корнями, уходящими вглубь. Тонкие линии, переплетения, тени. Каждый корень тянулся к другому, образуя сеть, которая обвивала шлем, уходила под козырёк, исчезала в темноте. Сэм смотрел, не мешал. Только иногда подавал новые баллончики или поправлял свет, чтобы она лучше видела. Второй шлем она начала на следующий день. Серые глаза. Те самые, которые она рисовала снова и снова. Они смотрели с чёрного фона, пронзительные, живые, такие, что Сэм, увидев их, присвистнул. — Это что, я? — игриво щебетал он. — Не надейся, — буркнула она, не оборачиваясь. — Это абстракция. — Ага, — сказал он. — Абстракция, которая на меня похожа. Она усмехнулась, но смолчала. Через неделю Сэм сказал, что везёт шлемы на мотофестиваль. — Поехали со мной, — предложил он. Микаэла покачала головой. — Не могу. У меня заказы. — Твои шлемы, твой успех. — Мои шлемы, твоя презентация, — ответила она. — Я не умею в этом… В вашем мире. Байкеры, татуировки, громкая музыка. Я буду там как… — Как воздушная герцогиня? — поддел он. — Вот именно, — согласилась она. — Поэтому езжай. Я позвоню. Он посмотрел на неё, хотел что-то сказать, но передумал. Кивнул, взял шлемы и ушёл. Вечером её телефон разрывался от звонков. Она не брала — работала над новой картиной, корни, тени, серый. Но телефон не унимался. Она взяла, посмотрела на экран. Сэм. Семь пропущенных. Она нажала «ответить». — Герцогиня! — заорал он в трубку так, что ей пришлось отвести телефон от уха. Голос был пьяным, счастливым, диким. — Ты это… Садись. Мы всё продали! — Что? — не поняла она. — Шлемы! Твои шлемы! Ушли за час! За час, ты понимаешь?! Эти психованные байкеры дрались за них! Я чуть сам не получил по морде! Она села на пол, прислонилась к стене. — За час? — переспросила она. — За час! И ещё заказов набрал! Местные клубы хотят, чтобы ты им экипировку расписала! Куртки, шлемы, жилеты! Ты теперь, Микаэла, в этом мире звезда! Она не верила. Смотрела на свои руки, в краске, на серые холсты, на этот маленький мир, который построила за два месяца. — Ты там? — спросил Сэм, волнуясь. — Я здесь, — щебетала она. — Ты плачешь? — Нет, — сказала она, вытирая щёку. — Ветер. — В мастерской? Открой окно, — сказал он, и она услышала в его голосе улыбку. — Воздушная ты моя. Она смеялась сквозь слёзы. Из его прозвища так сквоило заботой, что по коже бегали мурашки. — Езжай уже, — восклицала она. — Празднуй. — Я уже праздную, — сказал он. — Без тебя скучно. Она не знала, что на это ответить. Только слушала его дыхание в трубке и чувствовала, как внутри разливается тепло. — Приезжай завтра в салон, — пригласи он. — Есть сюрприз. — Какой? — Увидишь. Он отключился. Микаэла сидела на полу, сжимая телефон, и улыбалась. На следующий день она пришла в салон. Она шла по промзоне, мимо обшарпанных зданий, и чувствовала, как сердце колотится. Не от страха — от предвкушения. Дверь в «Vite Nera» была открыта. Она вошла и замерла. На дверях висел плакат с её шлемами. Большой, цветной, с надписью: «Vite Nera Racing — дизайн Микаэлы Морозини». Внутри было полно народу. Механики, байкеры, какие-то люди в кожаных куртках, с татуировками, с серьгами в ушах. Все они пили, смеялись, хлопали друг друга по плечам. Когда она вошла, разговоры стихли. Она стояла в дверях, в своём старом пальто, с замерзшими щеками, и не знала, куда девать руки. А потом они захлопали. Все. Механики, байкеры, заказчики. Громко, радостно, по-свойски. Не так, как аплодировали на её выставках — сдержанно, вежливо, сквозь зубы. Иначе. Будто она была своей. Она смотрела на них, на эти грубые, обветренные лица, на руки в татуировках, которые хлопали для неё, и чувствовала, как к горлу подступает комок. Сэм стоял в стороне, прислонившись к стене. В руках у него была бутылка пива, на лице — кривая усмешка, но глаза были тёплыми. Ей предельно знакомыми. — Ну что, художница, — сказал он, когда хлопки стихли. — Теперь ты официально наш человек. Она подошла к нему. Механики расступались, кто-то хлопнул её по плечу, кто-то крикнул «браво», кто-то просто улыбнулся. — Это ты сделал? — спросила она, кивнув на плакат. — Я только дверь открыл, — ответил он. — Остальное сделали твои шлемы. Она смотрела на него, на этот салон, который когда-то показался ей чужим, на людей, которые хлопали для неё, на свои руки, в краске, на своё отражение в стекле витрины — бледное, уставшее, но счастливое. — Спасибо, — сказала она. Он поднял бутылку. — За тебя, — сказал он. — За самую не воздушную художницу в мире. Она рассмеялась. Взяла у кого-то стакан, подняла. — За нас, — сказала она. И выпила.