Скрежет зубов

      За окнами башни Узкого Морского пролива воет ветер — привычный, тоскливый звук, который он знает с детства. Здесь всегда воет ветер. Он врезается в скалы, хлещет солёной водой по стенам замка, пробирается в каждую щель, заставляя каминное пламя метаться в отчаянной попытке согреть промозглую каменную плоть. Станнис лежит на спине, глядя в тёмный потолок, и чувствует, как сквозняк холодит щиколотки, выбиваясь из-под тяжёлых одеял.       Селиса всегда мёрзнет. Кутается в шерсть и меха даже в самый тёплый день, требует разводить огонь, когда другие открывают окна. Её руки вечно холодные, пальцы — тонкие, бледные, с аккуратными ногтями, которые она всегда держит в идеальном порядке, потому что больше ей нечем занять свои дни. С тех пор как Ширен перестала быть младенцем, Селиса почти не занималась дочерью. Кормилицы, мейстер, служанки — они росли девочку, а мать лишь изредка заходила в детскую, чтобы поправить одеяло и сказать: «Она спит, не буди». Словно Ширен была не дочерью, а вещью, которую достаточно содержать в чистоте.       Станнис поворачивает голову на подушке и смотрит на жену. Тьма сглаживает острые углы её лица, но он знает каждую линию, каждую морщинку, каждую складку у рта, что появляется, когда она недовольна — а она недовольна всегда, просто научилась молчать об этом так же хорошо, как он научился не замечать её присутствия. Селиса лежит на боку, отвернувшись к стене, и её плечи поднимаются и опускаются в ровном дыхании притворства. Она не спит. Станнис знает это по тому, как напряжены её лопатки, как неестественно ровно она дышит — без тех маленьких всхлипов, что вырываются у неё в настоящем сне, когда она забывает быть леди Флорент, женой лорда Драконьего Камня, матерью его уродливой дочери.       В детстве, ещё в Штормовом Пределе, у него была деревянная лошадка. Роберт сломал её, когда Станнису было семь, а Роберту — десять. Просто взял и разбил о каменный пол, потому что Станнис отказался отдать ему яблоко с собственного ужина. «Ты жадный», — сказал тогда Роберт, и его кулак опустился на голову лошадки, разбивая её на щепки. Отец ничего не сказал. Мать уже умерла к тому времени. Станнис собрал щепки и отнёс в свою комнату. Долго сидел, глядя на них, пытаясь понять, можно ли склеить обратно. Нельзя. Но он всё равно попытался. Долгими вечерами он прилаживал одну деревяшку к другой, используя смолу, что выпросил у корабельного плотника. Лошадка не стала прежней — она стала уродливой, покрытой шрамами, с одним ухом, которое никак не желало держаться. Но она была его. Он сделал её сам, из того, что осталось.       Селиса — из того, что осталось после Роберта? Или он сам разбил её так же, как Роберт разбил его лошадку, а теперь собирает из обломков, потому что больше собирать нечего? Мысль эта приходит и уходит, оставляя после себя липкий осадок. Станнис не любит думать о Селисе. Не любит смотреть на неё, потому что в её глазах он всегда видит отражение собственной несостоятельности — той самой, что Роберт вбивал в него каждым ударом кулака, каждой насмешкой, каждым подарком, что доставался младшему брату, а не ему.       Ты всегда был вторым, Станнис. Вторым после Роберта, вторым после Ренли, даже в собственной постели ты второй.       Он отгоняет мысль. Это неправда. Он никогда не был вторым в своей постели — он был в ней единственным, потому что Селиса для него всегда была только долгом. Обязанностью, которую нужно исполнять без радости, но с усердием. Как молитву, в которую не веришь.       Селиса поворачивается. Медленно, словно нехотя, словно сама не понимает, что делает. И он видит её глаза — открытые, блестящие в полумраке, смотрящие на него с тем выражением, которое он ненавидит больше всего. Не любовь — любви между ними никогда не было, только долг, только холодные объятия по ночам, когда она кричала от боли, а он старался кончить быстрее, чтобы это наконец закончилось. Не ненависть — для ненависти нужно слишком много чувств, а Селиса, кажется, выжгла их все в себе ещё в первую брачную ночь, когда поняла, что её муж не способен даже притвориться, что она ему небезразлична.       В её глазах — ожидание. Такое же, как у Ширен, когда девочка смотрит на него за ужином, надеясь, что отец скажет хоть слово, хоть что-то, что можно будет согреть в груди холодными ночами. Но Станнис не говорит. И Селиса не говорит. Они лежат в тишине, разделённые расстоянием в локоть, которое кажется бесконечным, как Узкое море в шторм.       Тишина эта тяжелее любых слов. Она давит на грудь, заставляет зубы сжиматься, а челюсти — сводить судорогой, когда он вспоминает, что именно так — молча, стиснув зубы, проглатывая обиды — живёт уже двадцать лет. Сначала в Штормовом Пределе, где отец не замечал его, потому что Роберт был старшим, а Ренли — любимым. Потом в Королевской Гавани, где он пытался быть справедливым, а Джон Аррен смотрел сквозь него, потому что настоящая власть была у других. Потом здесь, на Драконьем Камне, где он ждёт своего часа, как скряга ждёт золота, которое никогда не придёт.       Ожидание — вот что сформировало его. Не битвы, не осады, не долгие годы, когда он держал Штормовой Предел на голодном пайке, а Роберт пировал в Королевской Гавани. Ожидание. Умение стоять на месте и не двигаться, пока другие падают от голода и отчаяния. Умение смотреть, как умирают люди, и не позволять себе чувствовать, потому что чувства — это роскошь, которую может позволить себе только Роберт. Роберт чувствовал всё — ярость, радость, похоть, горе. И прожигал свою жизнь, как факел, оставляя после себя пепел и обгоревшие доски. Станис никогда не позволял себе гореть. Он тлел. Медленно, верно, неуклонно. Как угли в камине, что не дают жара, но могут прожечь пол, если на них не смотреть.       — Ты не спишь, — говорит Селиса.       Это не вопрос. Она знает, что он не спит. Она всегда знает, потому что, как и он, научилась слушать дыхание другого человека в темноте, различая сон и бодрствование с точностью, которая возможна только между двумя людьми, разделяющими одну постель и не разделяющими ничего больше.       — Нет.       Голос его сух, как песок на пляжах Драконьего Камня. Он не спрашивает, почему она не спит. Ему не нужно. Он знает.       В башне этажом ниже, в комнате, которая когда-то принадлежала королеве Таргариен, горит красный огонь. Там, среди дыма и пепла, среди запаха серы и крови, жрица в алом ждёт. Ждёт его. Всегда его. Станнис чувствует этот огонь кожей. Он проникает сквозь каменные стены, сквозь толстые половицы, сквозь одеяла, что укрывают его и Селису, и заставляет тело напрягаться в странном, незнакомом томлении.       Не похожем на похоть. Похоть он знает — тупое, животное желание, что накатывает иногда по ночам и уходит после нескольких резких движений, оставляя после себя пустоту и отвращение к самому себе. Это другое. Это как если бы огонь звал его. Не тело — ту часть его, которую он сам не понимает и боится признать даже в собственных мыслях. Часть, что шепчет: ты не второстепенный. Ты не неудачник. Ты — избранный. Тот, кто принесёт новый рассвет. Тот, кто спасёт королевство от тьмы.       — Она ждёт тебя, — голос Селисы ровный, но в нём есть что-то, что заставляет Станниса сжать зубы.       Не ревность — ревность предполагает право собственности, а Селиса никогда не считала его своей собственностью. Скорее, усталость. Та самая усталость, что светится в глазах Ширен, когда девочка смотрит, как отец проходит мимо её комнаты, направляясь к покоям красной женщины. Ширен, которую мать почти не навещает, оставляя на попечение мейстера Крессена и служанок. Селиса родила её, переболела серой молью, выжила — и словно выполнила всё, что от неё требовалось. Дочь стала напоминанием о болезни, о боли, о том, что она больше не может иметь детей. И Селиса отстранилась. Не жестоко — просто перестала замечать, как перестала замечать мужа, перестала замечать всё, кроме своих обид.       — Ты тоже ждёшь, — отвечает он, и в этом ответе — вся их совместная жизнь: колкость, которую он не может не добавить, и правда, от которой никуда не деться.       Селиса ждёт. Ждёт, когда он станет королём, и тогда её род, обойдённый и оскорблённый, наконец получит своё. Ждёт, когда он перестанет смотреть на неё как на досадную помеху, как на предмет мебели, который нельзя выбросить, потому что он нужен для приличия. Ждёт, когда он, может быть, полюбит её — хотя уже давно поняла, что этого не случится никогда.       Она поворачивается к нему лицом. В полумраке её черты кажутся мягче, чем днём, когда жёсткая линия рта и холодные глаза делают её похожей на одну из тех каменных гаргулий, что смотрят с башен Драконьего Камня. Сейчас она почти красива. Почти. Но Станнис не обманывается. Он знает, что завтра утром, при свете дня, она снова станет той, кого он не может любить, — слишком похожей на него самого. Та же сжатая челюсть, те же потухшие глаза, то же упрямое молчание, когда надо что-то сказать, но слова застревают в горле, потому что их всё равно никто не услышит.       — Ты веришь ей? — спрашивает Селиса. — Веришь, что ты избранный?       Вопрос висит в воздухе, тяжёлый, как застоявшийся дым. Станис смотрит в потолок и думает.       Верит ли он?       Он верит в справедливость. В то, что корона должна принадлежать тому, кто её достоин, а не тому, кого больше любят. В то, что закон не может быть нарушен, даже если нарушитель — твой брат, даже если весь королевский двор смотрит на тебя и усмехается, потому что ты всегда был занудой, который портит всем веселье. Он верит в то, что семь лет держал Штормовой Предел, глядя, как умирают от голода его люди, и не сдался, потому что сдаться — значит признать, что Роберт прав, а Роберт не был прав никогда.       Роберт был старшим. Роберт был любимчиком отца. Роберт украл у него всё — и Штормовой Предел, и уважение, и ту девочку из дома Флорент, на которой он должен был жениться, пока Роберт не решил, что ему нужна Селиса. Ты всегда получаешь моё, Станнис. Даже когда не просишь.       — Я верю в то, что Джоффри — бастард, — говорит он наконец. — И Мирцелла, и Томмен. Я верю, что корона по праву принадлежит мне. Всё остальное…       Голос его затихает. Он не хочет говорить о том, что происходит в комнате этажом ниже, когда он смотрит в пламя и видит вещи, которых не должно существовать. Будущее. Прошлое. Лица людей, которые уже умерли или ещё не родились. Он не хочет признавать, что в эти мгновения чувствует не страх, не отвращение — а странное, почти запретное облегчение. Потому что впервые в жизни он не один. Потому что кто-то смотрит на него и видит не второго сына, не лорда бесплодного острова, не неудачника, который не может удержать даже собственную жену. Кто-то смотрит и видит короля. Спасителя. Бога.       Но он не собака, чтобы бежать на зов. Он Станнис Баратеон, лорд Драконьего Камня, законный король Семи Королевств. И если он идёт к Мелисандре, то не потому, что она зовёт, а потому что сам решил. Так он говорит себе каждую ночь, и каждую ночь это звучит всё более фальшиво. Потому что решение давно уже не его. Оно принадлежит огню.       — Она хочет сжечь семерых, — говорит Селиса.       Голос едва её дрожит — первый раз за этот разговор. Не от страха. От того, что она сама не знает: бояться ей или надеяться. Семерых. Семь фигурок, семь богов, семь идолов, что стоят в маленькой часовне Драконьего Камня, где никто не молится уже много лет.       Станнис помнит, как в детстве отец водил их в септу Штормового Предела. Роберт стоял, переминаясь с ноги на ногу, и глазел по сторонам. Ренли тихонько жевал яблоко, спрятанное в рукаве. Только Станнис стоял прямо и смотрел на семиконечную звезду, пытаясь понять, что же такое делают эти боги, если они не могут защитить ни мать, которая умирает от родов, ни людей, что голодают за стенами его замка.       Он перестал верить в семерых в тот день, когда король Эйрис приказал отцу убить Брандона Старка и его спутников. Он был молод тогда, но уже достаточно взрослым, чтобы понять: если боги существуют, они или бессильны, или жестоки. В любом случае, молиться им бессмысленно.       — Она хочет сжечь не семерых, — поправляет он. — Она хочет сжечь идолов. Куски дерева, покрытые краской. Роберт охотился на кабанов. Ренли раздавал подачки, купленные на мои деньги. Тайвин Ланнистер резал детей в их постелях. А я должен бояться сожжённого дерева?       В голосе его слышится желчь. Он знает, что это несправедливо — Селиса не заслужила его злости, она всего лишь спрашивает то, что должна спросить любая жена. Но он не может остановиться. Не может, потому что перед глазами встаёт лицо Ренли — его улыбка, его насмешливые глаза, его лёгкость, с которой он шёл по жизни, получая всё, что хотел, и даже не замечая, как тяжело это даётся другим.       Ты нищий лорд, Станнис. У тебя нет ни золота, ни друзей, ни даже хорошенькой жены. А у меня есть всё. Потому что я умею улыбаться, а ты — только хмуриться.       Ренли умер. Смех его застыл на губах, а красивое лицо исказилось в гримасе ужаса, когда тень, рождённая из чрева Мелисандры, настигла его в лесу, полном цветущих персиковых деревьев. Станис видел это в пламени. Видел, как брат умирает, как падает с коня, как кровь его пропитывает землю, и чувствовал… что?       Боль? Нет.       Облегчение? Возможно.       И стыд. Такой острый, такой липкий, что он не мог смотреть на себя в зеркало три дня. Ты убил его, Станнис. Не руками, но приказом. Не мечом, но колдовством. Ты такой же, как те, кого презираешь.       — Она — огонь, — тихо говорит Селиса. — А огонь пожирает. Сначала деревянных богов. Потом тех, кто им молится. Потом всех, кто не с нами.       Станнис не отвечает. Он знает, что она права. Мелисандра — огонь, и Станис чувствует, как этот огонь пожирает его самого по кусочкам. Сначала — его сомнения. Потом — его честь. Потом — ту часть его, что ещё способна отличить правое дело от неправого. Он уже не тот, кто держал Штормовой Предел. Не тот, кто служил Джону Аррену. Не тот, кто хотел быть справедливым, потому что справедливость — единственное, что оставалось у него, когда всё остальное забрали.       Теперь он — орудие. Инструмент. Меч в руке женщины, которая говорит, что служит богу, но, возможно, служит только своему огню.       Ты должен стать королём, — говорит она. — Не ради короны, но ради мира. Не ради власти, но ради спасения.       И он почти верит ей. Или хочет верить. Потому что если не верить ей, то остаётся только правда: он убил брата из зависти. Он предал законы богов и людей, призвав тьму на службу. Он смотрит, как его жена гаснет день ото дня, как дочь его сторонится света, как его собственные люди шепчутся за его спиной, называя его еретиком, убийцей, чудовищем. И всё это ради чего? Ради пророчества, которое может оказаться ложью?       Ты веришь ей? — спрашивает Селиса.       Станнис закрывает глаза. В темноте за веками он видит не тьму — а огонь. Красный, жёлтый, оранжевый. Языки пламени, что лижут небо над Королевской Гаванью, что пожирают Штормовой Предел, что очищают мир от скверны, чтобы на пепелище вырос новый, справедливый порядок. Он видит себя на Железном троне — не таким, как Роберт, толстым и вечно пьяным, а настоящим королём, тем, кто приносит закон и порядок, кто не позволяет сильным обижать слабых, кто возвращает королевству то, что было утрачено. И на мгновение этот образ кажется таким ярким, таким правильным, что он почти верит.       Почти.       — Я верю в долг, — говорит он, открывая глаза. — И в то, что королевству нужен король, который не будет играть в игры, пока страна горит.       Селиса долго молчит. Потом поворачивается обратно к стене, и он слышит, как она вздыхает — тот самый вздох, который означает, что она сдалась. Не приняла его слова, не согласилась с ними, просто перестала спорить, потому что спорить с ним бесполезно. Он всегда так. Он не умеет уступать, не умеет просить прощения, не умеет говорить слова, которые она хочет услышать. Потому что эти слова — ложь, а ложь он презирает даже больше, чем беззаконие.       — Доброй ночи, — говорит Селиса.       В её голосе нет надежды. Нет злости. Есть только усталость — такая же, как у него, такая же, как у всех, кто живёт на этом острове, ожидая чуда, которое никогда не придёт.       Станнис не отвечает. Он лежит, глядя в потолок, и чувствует, как этажом ниже огонь всё ещё горит. Она ждёт. Мелисандра. Красная женщина с глазами цвета расплавленного золота. Она ждёт его каждую ночь, и каждую ночь он приходит, потому что не может иначе. Потому что, когда он смотрит в пламя, он перестаёт слышать голос Селисы. Перестаёт видеть лицо Ширен. Перестаёт чувствовать тяжесть того, что сделал, и того, что ещё предстоит сделать.       Пламя очищает. Пламя сжигает сомнения. Пламя превращает его в того, кем он всегда хотел быть, но никогда не мог стать.       Он поднимается с постели. Медленно, чтобы не скрипеть половицами, хотя знает: Селиса не спит, она слышит каждый его шаг, каждое движение, и внутри неё что-то сжимается, что-то умирает, когда дверь открывается и холодный воздух из коридора врывается в комнату. Но она не останавливает его. Никогда не останавливает. Потому что Селиса Флорент, жена Станиса Баратеона, не умеет останавливать. Она умеет только ждать. Ждать, когда он вернётся. Ждать, когда он заметит её. Ждать, когда он, наконец, станет тем, кем должен стать, и тогда, может быть, посмотрит на неё не как на мебель, а как на жену.       Он не идёт к Мелисандре сразу. Вместо этого Станис сворачивает в коридор, ведущий к детской. Сам не зная зачем. Ноги несут его туда, куда он редко заходит днём и куда никогда не заходил ночью.       Дверь приоткрыта. Внутри горит ночник — тусклый, масляный, бросающий дрожащие тени на стены. Ширен спит, свернувшись калачиком под толстым одеялом, и даже во сне её лицо не выглядит спокойным. Серая моль изуродовала левую сторону — щеку, челюсть, часть шеи — превратив кожу в камень, в маску, в вечное напоминание о том, что он не уберёг. Он был в Королевской Гавани, когда ей ставили пиявки. Он сидел в малом совете, когда она кричала от боли. Он даже не приехал, чтобы взять её за руку.       Рядом с кроватью — стопка книг. «История дома Таргариенов», «Приключения короля-путешественника», детские сказки о рыцарях и драконах. Селиса не читает ей. Селиса вообще редко заходит сюда — слишком тяжело смотреть на лицо, которое напоминает ей о собственной болезни, о том, что она больше не может иметь детей. Ширен читает сама или слушает мейстера Крессена, который заменяет ей и отца, и мать, и весь мир.       Станнис стоит в дверях, глядя на спящую дочь, и чувствует, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не жалость — жалость была бы оскорблением. Что-то другое. Понимание того, что он не просто плохой отец — он вообще никакой. Он не знает, что она любит есть, какие сказки ей нравятся, боится ли она темноты. Он не знает, потому что не спрашивал. Потому что смотреть на неё — значит видеть свою вину. Потому что проще не смотреть.       Ширен вздыхает во сне и поворачивается на другой бок. Одеяло сползает, открывая плечо — здоровое, детское, беззащитное. Станис делает шаг в комнату, поднимает одеяло, укрывает её. Движение получается неуклюжим, неловким — он не привык к таким жестам. Но Ширен, не просыпаясь, прижимается к его руке, и на мгновение он чувствует тепло её щеки, гладкой, живой, не тронутой болезнью.       Он замирает. Не знает, что делать. Убрать руку? Оставить? Она так редко получает его тепло, что, наверное, любое прикосновение кажется ей чудом. Селиса не обнимает её. Селиса говорит, что боится заразиться, хотя серая моль не передаётся. Селиса врёт — она просто не может смотреть на лицо дочери.       — Ты должен идти, — шепчет он сам себе. — Она ждёт.       Она — Мелисандра. Огонь. Пророчество. То, ради чего он убил брата и предал всё, во что верил.       Но рука не уходит. Ширен спит, доверчивая, тёплая, живая, и он стоит над ней, как часовой, который охраняет не крепость, а единственное, что осталось от его человеческого лица. Если он уйдёт сейчас — уйдёт к огню, — то завтра утром она проснётся и снова увидит пустоту. Снова спросит у матери: «А где отец?» — и получит в ответ молчание или сухое: «Он занят». И будет ждать. Как все они ждут. Как он сам ждал когда-то — отца, который никогда не приходил.       — Я вернусь, — говорит он тихо. — Завтра.       Он не знает, слышит ли она во сне. Но слово сказано. Обещание дано. И Станис Баратеон, который никогда не нарушает слова, теперь должен найти способ исполнить его, не предав огонь.       Он убирает руку, поправляет одеяло и выходит в коридор. Пол под ногами холодный, воздух — сырой и тяжёлый. Но внутри, там, где только что была пустота, теперь что-то теплится. Не огонь Мелисандры — другой. Слабый, неверный, но живой.       Покои Мелисандры — самая тёплая во всём замке. Здесь всегда горят свечи, всегда пылает камин, и даже в самые холодные ночи воздух кажется плотным, тяжёлым, почти осязаемым. Она встречает его у порога — высокая, стройная, в алом платье, что открывает плечи и грудь, словно ей не холодно, словно она сама — огонь, которому не нужна защита от ветра. Её волосы — цвета меди, что блестит в свете пламени, и пахнут от них чем-то сладким и горьким одновременно, как цветы, что растут на пепелищах.       — Мой король, — говорит она, и голос её — как масло, что льют на горячие угли. — Я ждала тебя.       Он входит, и дверь закрывается за ним. И сразу же, как только порог остаётся позади, он чувствует: здесь всё иначе. Здесь нет Селисы с её усталым взглядом, нет Ширен, которая смотрит на него так, словно он уже мёртв, нет людей, которые шепчутся за его спиной. Здесь есть только он. И пламя. И она.       — Что ты видела? — спрашивает он.       Не «как ты спала», не «как ты себя чувствуешь». Только это. Только то, ради чего он приходит сюда каждую ночь, рискуя и так и эдак, позволяя себе ту единственную слабость, которую не может контролировать.       Мелисандра улыбается. У неё красивые губы — полные, красные, словно накрашенные кровью. Она протягивает руку и касается его лица — холодными пальцами, что противоречит её сути, её обещанию тепла и огня. Но Станнис привык. Он знает: её тепло не в руках. Её тепло — в пламени.       — Я видела победу, — говорит она. — Я видела, как твои знамёна развеваются над Королевской Гаванью. Как народ приветствует тебя. Как ты садишься на Железный трон, и мечи, из которых он сделан, поют под твоей рукой, признавая в тебе истинного короля.       Она говорит это так уверенно, так спокойно, словно уже случившееся, а не то, что только предстоит. И Станис хочет верить. Он хочет верить так сильно, что эта боль в груди — желание поверить, смешанное с невозможностью — становится почти невыносимой.       — Победа, — повторяет он. — Но какая цена?       Потому что он знает: у всего есть цена. Он узнал это в Штормовом Пределе, когда цена выживания была голодом его людей. Узнал в Королевской Гавани, когда цена справедливости была потерей места в малом совете. Узнал в лесу, где умер Ренли, что цена короны — его душа.       Мелисандра подходит ближе. Она пахнет серой и чем-то сладким, как мёд, и этот запах кружит голову, заставляет кровь быстрее бежать по жилам, хотя Станнис не хочет этого. Он не хочет желать её. Он не хочет чувствовать то, что чувствует, когда она касается его. Но тело не слушается разума. Тело — это зверь, которого он держал в клетке всю жизнь, кормя отбросами и надеясь, что когда-нибудь он умрёт от голода. Но зверь не умер. И сейчас, когда она так близко, когда её дыхание касается его губ, он чувствует, как зверь просыпается, требуя, чтобы его выпустили.       — Цена, — говорит Мелисандра. — Всегда есть цена. Но разве королевство не стоит её? Разве люди, что гибнут под гнётом узурпаторов и их бастардов, не заслуживают спасения? Разве ты, истинный король, не должен сделать всё, чтобы спасти их?       Она говорит о долге. О том, что он обязан. О том, что если он не сделает этого, то будет виновен в смерти каждого, кто погибнет, пока Ланнистеры сидят на его троне. И Станис не может спорить с этим. Потому что это правда. Он должен. Он обязан. Он — единственный, кто может.       Но в голове вдруг всплывает лицо Ширен — спящая, прижавшаяся щекой к его руке. Её слова: «Я люблю тебя». Он не ответил. Не умеет. Может быть, никогда не научится. Но сейчас, глядя в глаза Мелисандре, он вдруг отчётливо понимает: цена, которую она требует, может оказаться выше, чем он готов заплатить.       — Ты колеблешься, — говорит она, и в её голосе слышится лёгкое разочарование. — Ты смотришь на меня и видишь тьму. Ты слушаешь меня и слышишь ложь. Но я не лгу тебе, мой король. Я никогда не лгала.       — Ты сказала, что Ренли умрёт, — отвечает Станис. — Но не сказала, что это сделаю я.       Она не отводит взгляда. Её глаза — жёлтые, глубокие, бездонные — смотрят на него с тем, что он не умеет читать. Не сочувствие. Не жестокость. Что-то иное.       — Ты сделал это, потому что хотел, — говорит она. — Я только показала путь. Выбор всегда был твоим.       Это правда. И это хуже любой лжи. Потому что если бы она солгала, можно было бы обвинить её. А так — он остаётся один на один с тем, что убил брата из страха, из зависти, из желания быть первым хоть в чём-то. И Мелисандра здесь только для того, чтобы напоминать ему об этом.       — Ты не лжёшь, — говорит он медленно. — Но ты показываешь не всё. Ты говоришь о победе, но молчишь о том, что будет после. Ты говоришь о короне, но не говоришь, что я должен буду отдать, чтобы её получить.       Она улыбается, и в этой улыбке — что-то новое. Уважение? Или просто интерес к тому, что он наконец начал задавать вопросы, которые должен был задать давно?       — Ты умён, мой король. Умнее, чем хочешь казаться. Да, цена будет высока. Она уже высока. Ты заплатил братом. Заплатишь ещё. Но разве не ради этого ты здесь? Разве не ради того, чтобы стать тем, кем должен быть?       Он смотрит на неё, на огонь, на свои руки, которые ещё помнят тяжесть меча, и думает о том, что она предлагает. Власть. Спасение. Бессмертие. И всё это — за его душу, которую он, возможно, уже продал, когда приказал убить Ренли.       — Завтра…       — Завтра я позавтракаю с дочерью, — говорит он перебивая её. — Я обещал.       Мелисандра поднимает бровь. Этот жест — человеческий, почти обыденный — делает её на мгновение похожей на женщину, а не на жрицу.       — Хорошо, — говорит она. — Твоя дочь заслуживает отца. Но помни: ты нужен не ей. Ты нужен королевству. И когда придёт время выбирать…       — Я знаю, — перебивает он. — Я всегда знаю, что должен делать.       Она не спорит. Просто смотрит на него своими жёлтыми глазами, и в этом взгляде — уверенность, что выбор уже сделан. Что он всегда будет выбирать корону. Потому что не умеет иначе.       Станнис поворачивается и уходит. В коридоре его встречает холод, сырость, запах соли и дыма. Он идёт к своим покоям, и в голове его — не огонь, а лицо дочери. И странная, почти незнакомая мысль: а что, если он проиграет? Что, если всё, что обещает Мелисандра, — ложь? Что, если он умрёт в грязи Черноводной, оставив после себя только пепел и пустые обещания?       Он останавливается посреди коридора. Ветер бьёт в окна, и в темноте стёкла кажутся чёрными, непроницаемыми, как глаза Мелисандры. Станис смотрит на своё отражение — бледное, измождённое, с глубокими морщинами, которые не должны быть у мужчины его лет. И в этом отражении он видит то, что пытался не замечать: он стар. Не телом — душой. Он так долго ждал, так долго подавлял всё, что мог, что внутри него почти ничего не осталось. Только долг. Только железо. Только пламя, которое жжёт изнутри.       — Я не проиграю, — говорит он вслух, и голос его звучит глухо в пустом коридоре. — Я не могу проиграть.       Потому что если он проиграет, то всё, что он сделал, окажется бессмысленным. Смерть Ренли. Предательство Селисы. Годы ожидания. Всё это должно иметь смысл. Должно.       Он идёт дальше, и шаги его гулко отдаются в тишине замка. Где-то наверху спит Ширен. Где-то внизу ждёт Селиса. А где-то, в самой высокой башне, горит огонь. И Станнис знает, что завтра он снова пойдёт туда. Не потому, что хочет. Потому что должен. Потому что только там он может увидеть будущее. Даже если это будущее — ложь. * * *       Утром он просыпается от того, что кто-то тихонько стучится в дверь. Селиса уже ушла — её сторона постели холодна, одеяла аккуратно сложены, подушка примята так, словно она спала, не смея пошевелиться. Станис садится, трёт лицо ладонями, чувствуя, как хрустит небритая щетина. Дверь скрипит, и в проёме появляется голова Ширен.       — Отец? Ты сказал, что мы позавтракаем вместе.       Она говорит это робко, словно боится, что он передумает. На ней новое платье — серое, с вышивкой в виде оленей, и Станис узнаёт работу служанок. Селиса не стала бы тратить время на вышивку для дочери. Селиса вообще не тратит на Ширен время.       — Заходи, — говорит он, и девочка входит, неся поднос с едой. Она сама приготовила? Вряд ли — слишком тяжёлый. Но служанка осталась за дверью, предоставив им эту минуту наедине.       Ширен ставит поднос на стол, садится напротив, и в её глазах — такое ожидание, что Станнису становится не по себе. Он не привык, чтобы на него так смотрели. Не привык, чтобы от него чего-то ждали, кроме побед и справедливости.       — Ты вчера приходил ночью, — говорит она, и он вздрагивает. — Я слышала. Ты укрыл меня одеялом.       — Ты не спала?       — Я проснулась, когда ты уходил. — Она смотрит на него в упор, и её здоровый глаз — синий, Баратеоновский — блестит в утреннем свете. — Ты сказал, что вернёшься. И вернулся.       Станнис молчит. Ему нечего сказать. Он не помнит, чтобы кто-то так радовался его возвращению. Селиса ждёт, но без радости. Мелисандра ждёт, потому что он нужен ей для пророчества. А Ширен — она просто ждёт отца.       — Ты пообедаешь со мной сегодня? — спрашивает она, и в голосе её — надежда, которую он боится разбить.       — Пообедаю.       Она улыбается — и на мгновение её лицо становится почти красивым. Не потому, что исчезают шрамы. А потому, что улыбка делает её живой. Живой, несмотря на всё, что с ней сделали болезнь и равнодушие матери.       — Ты хорошо учишься? — спрашивает он, чтобы нарушить тишину.       — Да, отец. Мейстер сказал, что я быстро учусь читать и писать. И считать тоже.       — Хорошо.       Пауза. Ширен мнёт в пальцах кусочек хлеба, не решаясь поднять глаза. Она всегда так — боится смотреть на него, потому что не знает, что увидит в его глазах. Отвращение? Жалость? Равнодушие? Станнис не знает, что там. Он сам не смотрит на неё подолгу, потому что её лицо — это обвинение. Ты не уберёг. Ты позволил ей заболеть. Ты был в Королевской Гавани, когда ей поставили пиявки, ты сидел в малом совете, пока она кричала от боли, и ты даже не приехал, чтобы взять её за руку.       — Я хочу попросить тебя кое о чём, — говорит Ширен, и голос её становится твёрже. — Можно?       — Говори.       — Можно я пойду с тобой, когда ты поплывёшь в Королевскую Гавань? Я хочу увидеть город. И дворец. И трон, на котором ты будешь сидеть.       Станнис смотрит на неё. Впервые за этот завтрак — смотрит прямо, не отводя глаз. На её здоровой стороне — надежда. На больной — страх. Она хочет быть с ним, потому что боится остаться. Боится, что он уйдёт и не вернётся, как не вернулся Роберт из своей последней охоты, как не вернулся Ренли из леса, где его настигла тень.       — Война — не место для детей, — говорит он.       — Я не ребёнок. Мне девять. И я умею быть полезной. Я могу читать письма. Могу вести счёт. Могу...       — Ширен.       Она замолкает. В глазах — слёзы, которые она не позволяет себе пролить. Станнис узнаёт этот взгляд — он видит его каждое утро в зеркале, когда бреется. Это взгляд человека, который привык, что его не слышат, и уже не надеется, что когда-нибудь услышат.       — Я подумаю, — говорит он. И это больше, чем она ожидала. Её лицо освещается улыбкой — такой искренней, такой детской, что Станнис отводит глаза. Ему больно смотреть. Не потому, что она уродлива. Потому что она чиста. Потому что она ещё верит, что он — хороший. Что он — отец. Что он — справедливый.       Он не хороший. Он не справедливый. Он — тот, кто убил брата. Кто спит с женщиной, что сожжёт его веру. Кто смотрит, как жена гаснет, и не может протянуть руку. И дочь, которая верит в него, — это последнее обвинение, от которого нельзя откупиться ни короной, ни огнём.       — Спасибо, отец, — говорит Ширен, вставая. — Я буду ждать.       Она делает шаг к двери, но останавливается. Поворачивается. Подходит к нему и, прежде чем он успевает отстраниться, обнимает — неуклюже, по-детски, прижимаясь щекой к его плечу. Станнис застывает. Его руки повисают в воздухе, не зная, что делать — оттолкнуть? Обнять в ответ? Он не помнит, когда в последний раз её обнимал. Наверное, никогда. Он не умеет. Он никогда не умел.       — Я люблю тебя, — шепчет она.       И выбегает, не дожидаясь ответа. Потому что знает: ответа не будет. Потому что он никогда не говорит этих слов. Не умеет. Или не хочет.       Станнис сидит, глядя на закрытую дверь, и чувствует, как внутри поднимается что-то тяжёлое, вязкое, то, что он всегда давил, не давая выйти наружу. Стыд? Жалость к себе? Желание стать тем, кем его видит дочь, и понимание, что это невозможно?       На столе осталась кружка с молоком — Ширен принесла ему молоко, потому что знает: он не пьёт вина по утрам. Откуда она знает? Он никогда не говорил ей. Наверное, смотрела. Ждала. Запоминала.       Он встаёт, подходит к окну. Внизу, во дворе, солдаты готовятся к смотру, корабли покачиваются на волнах, ветер треплет чёрные знамёна с драконом. Скоро он поплывёт в Королевскую Гавань. Скоро будет битва. Скоро он станет королём или умрёт. А Ширен останется здесь, с матерью, которая не умеет её любить, с мейстером, который стар и слаб, с огнём, который ждёт своего часа.       Он сжимает кулаки. В груди — знакомый холод. Но где-то глубоко, под железом и долгом, теплится что-то живое. Обещание, данное девочке. Обещание вернуться.       Он не знает, сможет ли сдержать его. Но он попытается. * * *       Он стоит на стене Драконьего Камня и смотрит на море. Ветер несёт солёные брызги, и они оседают на лице, на руках, на лезвии меча, который он сжимает машинально, как сжимал его всю жизнь — сначала деревянный, потом стальной, сначала игрушечный, потом настоящий. За его спиной — замок, который никогда не был домом. Впереди — море, которое ведёт к Королевской Гавани, к Железному трону, к тому, что он должен сделать, чтобы наконец стать тем, кем всегда должен был быть.       Внизу, в гавани, готовятся к отплытию корабли. Тридцать галер, сто торговых судов, пять тысяч солдат. Жалкое войско для того, кто называет себя королём Семи Королевств. Но у него есть то, чего нет у Ланнистеров. Огонь. И женщина, которая несёт этот огонь.       Мысль о Мелисандре вызывает не желание — он научился отделять плоть от того, что она предлагает. В ней есть нечто большее, чем женская привлекательность. В ней есть уверенность. Та самая уверенность, которой ему всегда не хватало. Роберт был уверен в себе от рождения — ему казалось, что мир должен падать к его ногам, и мир падал. Ренли был уверен в своей красоте и обаянии — и люди шли за ним, потому что он улыбался, а Станис только хмурился. Селиса никогда не была уверена ни в чём, кроме своих обид.       А Мелисандра смотрит на него и видит короля. Не второго сына, не лорда бесплодного острова, не человека, который всю жизнь ждёт своего часа. Она видит того, кто может спасти мир. И эта уверенность заразительна.       Но Станнис не глупец. Он знает, что вера — это оружие, и Мелисандра использует его так же умело, как он использует меч. Вопрос в том, в чьих руках это оружие обратится против владельца.       В детстве, когда они жили в Штормовом Пределе, Роберт часто дрался с ним. Не со зла — просто Роберт всегда был сильным и горячим, а Станнис — слабым и холодным. Однажды, после особенно жестокой драки, отец нашёл Станниса в конюшне — он сидел в углу, прижимаясь к коленям разбитую губу, и смотрел на свою руку, на которой багровели следы от зубов Роберта, шепчущего проклятия в сторону брата дрочуна.       — Он сильнее, — сказал отец. — Но ты умнее. Умный всегда найдёт способ победить сильного.       Станнис тогда подумал: «А что, если умный не хочет побеждать? Что, если он просто хочет, чтобы его оставили в покое?» Но он не сказал этого. Он вообще редко говорил с отцом. Отец был для него таким же далёким, как король в Королевской Гавани, как боги в своих звёздах.       Потом отец умер, Роберт стал лордом Штормового Предела, а Станнис получил Драконий Камень — бесплодный, серый, холодный остров, который никто не хотел. «Ты нужен там», — сказал Роберт, и в его голосе было что-то похожее на извинение. Но Станнис знал правду. Роберт оставил себе Штормовой Предел, потому что это был родовой замок, потому что там было золото и земли, потому что он хотел, чтобы Ренли рос рядом с ним. А Станис был лишним. Всегда лишним.       Он не злился на Роберта. Злость — это чувство, которое требует сил, а он всегда берег силы для того, что считал важным. Но он запоминал. Запоминал каждую обиду, каждую насмешку, каждое решение, которое отодвигало его на второй план. И эти обиды копились, превращаясь в железо, из которого он выковал себя.       Теперь Роберт мёртв. Умер на охоте, как и хотел — с рогом вина в одной руке и с кабаньим клыком в животе. Станнис не проронил слез. Он вообще не горевал с тех пор, как умерла мать. Но в ту ночь он долго сидел у камина, глядя на огонь, и думал о том, что Роберт был его старшим братом. Что он помнил его молодым, сильным, с боевым молотом в руках, которым он крушил доспехи Рейгара Таргариена на Трезубце. Что Роберт украл у него всё — и Штормовой Предел, и Селису, и уважение отца. Но он был его братом. Единственным, кто оставался от детства, от Штормового Предела, от тех лет, когда мир был простым: есть старший брат, который сильнее, и есть младший, который слабее, и это естественно, как ветер или дождь.       Сейчас, глядя на море, Станнис думает о том, что Роберт, наверное, ненавидел его. Не так, как он ненавидел Таргариенов — пламенной, всепоглощающей ненавистью. Роберт ненавидел Станниса той лёгкой, повседневной ненавистью, которую сильные питают к слабым. За то, что Станнис был серьёзным, когда Роберт хотел веселиться. За то, что Станнис напоминал ему о долге, когда Роберт хотел забыться. За то, что Станнис был живым укором: ты променял корону на вино и женщин, а я жду своего часа и не сдаюсь.       — Ты всегда был лучшим из нас, — сказал Роберт однажды, уже толстый, уже вечно пьяный, уже король, который ненавидел свою корону. — И ты ненавидишь меня за это.       Станнис тогда ничего не ответил. Потому что это была правда. Он ненавидел Роберта. Ненавидел за то, что тот получил всё, не прилагая усилий. За то, что тот растратил то, что Станнис никогда не имел. За то, что Роберт был старшим, а он — вечно вторым.       Но сейчас, когда Роберта нет, ненависть ушла. Осталась только пустота. И странное, почти незнакомое чувство, которое можно было бы назвать тоской, если бы Станнис верил в такие вещи. * * *       Он спускается со стены и идёт в свои покои. По пути встречает Селису — она стоит в коридоре, сжимая в руках письмо, и смотрит на него с тем выражением, которое он научился читать за двадцать лет брака. Она хочет что-то сказать, но не решается. Всегда не решается.       — Что это? — спрашивает он, кивая на письмо.       — От лорда-командующего Сноу. Он просит помощи. Говорит, что мёртвые идут.       Станнис берёт письмо, читает. Короткие строки, написанные твёрдым почерком, без лишних слов. Джон Сноу — бастард, которого все считали никем, а он стал лордом-командующим Ночного Дозора. Станнис знает эту историю. Он вообще много знает о Севере, потому что всегда изучал тех, кто мог стать союзником или врагом.       — Мёртвые, — повторяет он. — Она говорила.       Он имеет в виду Мелисандру. Она говорила о тьме, которая идёт с Севера, о войне, которая важнее любой войны за Железный трон. Он не знает, верить ли этому. Но он знает, что если это правда, то его битва с Ланнистерами — лишь малая часть того, что ему предстоит.       — Ты пойдёшь? — спрашивает Селиса. — На Север?       — Сначала я возьму Королевскую Гавань. Потом — Север.       Он говорит это так, словно это так же просто, как приказать наточить меч. Селиса смотрит на него, и в её взгляде — что-то, что он не может прочитать. Не страх. Не надежду. Что-то более сложное. Может быть, усталость.       — Я останусь здесь, — говорит она. — С Ширен.       Это не вопрос, но Станис чувствует в её словах то, что она не говорит: Я не хочу быть там, где ты будешь проигрывать. Я не хочу видеть, как ты умираешь. Я не хочу быть женой короля, который не может стать королём.       — Хорошо, — отвечает он. — Вы будете здесь в безопасности.       Она кивает и уходит, и он смотрит ей вслед, думая о том, что они никогда не умели говорить друг с другом. В их браке было двадцать лет молчания, двадцать лет ожидания, двадцать лет того, что они делали вид, будто всё в порядке. Он не любил её. Она не любила его. Но они были связаны — долгом, обстоятельствами, ребёнком, который появился на свет с изуродованным лицом и которого Селиса так и не смогла полюбить.       Ширен. Мысль о дочери заставляет его остановиться. Он помнит день, когда ей поставили пиявки. Он был в Королевской Гавани, сидел в малом совете, обсуждал налоги и флот, а его дочь кричала от боли на Драконьем Камне, и никто не взял её за руку. Селиса тогда лежала в своей комнате — она тоже болела, серая моль едва не убила её, и она не могла даже встать. А Ширен была одна. Трёхлетняя девочка, которую лечили пиявками и огнём, и она кричала, звала мать, звала отца, но никто не пришёл.       Потом, когда он вернулся, Ширен уже не кричала. Она сидела в своей комнате, обложенная подушками, и читала книгу — ей тогда только начали учить буквы, и она водила пальцем по строчкам, шевеля губами. Увидев отца, она улыбнулась — и это была самая страшная улыбка, которую он видел в своей жизни. Потому что на изуродованной половине лица улыбка не получалась — каменная кожа не двигалась, и девочка казалась наполовину живой, наполовину мёртвой. А на здоровой половине — живой, радостной, ждущей.       — Ты пришёл, — сказала она тогда. — Я знала, что ты придёшь.       Он не пришёл. Он приехал через три недели после того, как всё закончилось. Но она не знала об этом. Или знала, но простила. Как прощают дети, потому что не умеют ненавидеть.       Станнис не прощал. Он помнил каждую обиду, каждую несправедливость, каждую минуту, когда его отодвигали в сторону. И эта память стала его броней, его оружием, его смыслом. Но иногда, глядя на Ширен, он думал: а что, если бы он умел прощать? Что, если бы он мог забыть Роберта и его насмешки, отца и его равнодушие, Селису и её холод? Кем бы он стал? Может быть, таким же, как Ренли — улыбчивым, лёгким, любимым? Или таким, как Роберт — сильным, громким, но пустым внутри?       Он не знал. И не хотел знать. Потому что если он начнёт сомневаться в том, кем стал, то всё, что он сделал, окажется бессмысленным. Смерть Ренли. Измена Селисе. Предательство всего, во что он верил. Всё это должно иметь смысл.       Ночью он снова идёт к Мелисандре. Не потому, что хочет — он уже давно отделил желание от необходимости. Он идёт, потому что должен. Потому что только в её огне он видит будущее. Потому что только она говорит ему, что он не просто человек, а орудие судьбы.       Она встречает его, как всегда, у порога. В этот раз на ней простое платье, без украшений, и её волосы распущены, падают на плечи медными волнами. Без своего алого облачения она кажется почти обычной — женщиной, а не жрицей. Но глаза те же — жёлтые, глубокие, видящие то, что не должны видеть люди.       — Ты думал о брате, — говорит она вместо приветствия. — И о своём отце. И о том, почему ты всегда был вторым.       Он не удивлён. Она часто говорит то, что он думает, и он уже привык. Иногда ему кажется, что она читает его мысли. Иногда — что он сам их слышит в её устах впервые.       — Я думал о том, что если бы Роберт не умер, я никогда бы не стал королём, — отвечает он. — Даже если бы Джоффри оказался бастардом. Люди любят Роберта. Они бы простили ему любого наследника.       — Люди любят слабых королей, — говорит Мелисандра. — Сильных они боятся. А того, кто приносит справедливость, они ненавидят, потому что справедливость требует от них отказаться от того, к чему они привыкли. Ты будешь ненавистен им, мой король. Но ты будешь королём.       Она говорит это так, словно это утешение. Станнис криво усмехается — он редко улыбается, и улыбка его больше похожа на оскал.       — Я всегда был ненавистен. Роберту — за то, что напоминал о долге. Ренли — за то, что был старше. Селисе — за то, что не любил. Теперь буду ненавистен всем.       — Не всем. Твоя дочь любит тебя.       Она произносит это ровно, без намёка на чувства, но Станнис вздрагивает. Ширен — это та часть его, которую он не хочет показывать Мелисандре. Потому что в дочери — всё, что не подчиняется огню. Вера без доказательств. Любовь без причины. Прощение без требований.       — Ты говоришь о ней так, словно она — слабость, — замечает он.       — Она — твоя человечность. А человечность — это слабость. Когда придёт время выбирать между ней и королевством, ты должен будешь сделать выбор.       — Я не буду выбирать между дочерью и королевством.       — Ты уже выбрал, — спокойно отвечает она. — Ты выбрал королевство, когда приказал убить Ренли. Ты выбрал королевство, когда согласился принять меня в свою постель. Ты выбираешь королевство каждый день, оставляя её с матерью, которая не умеет её любить. Твой выбор уже сделан, Станис. Ты просто не хочешь этого признавать.       Он молчит. Потому что она права. Как всегда права. Ширен для него — не человек, а понятие. Дочь. Его кровь. Обязанность. Он не знает, что она любит есть, какие книги ей нравятся, боится ли она темноты. Он знает только, что она ждёт его. Всегда ждёт. Как Селиса. Как его люди. Как весь этот проклятый остров, который существует только для того, чтобы ждать.       — Что ты видишь? — спрашивает он, меняя тему. — В огне? Что ждёт меня в Королевской Гавани?       Она подходит к камину, смотрит на пламя, и он видит, как в её глазах отражается огонь. Или, может быть, огонь отражается в её глазах. Он уже не уверен.       — Я вижу поражение, — говорит она. — Ты проиграешь битву на Черноводной. Твой флот сгорит, твоя армия разбежится, ты будешь вынужден отступить.       Станнис сжимает кулаки. Поражение. Слово, которое он ненавидит больше всего. Слово, которое преследовало его всю жизнь — сначала в Штормовом Пределе, где он проиграл отцовскую любовь, потом в Королевской Гавани, где он проиграл место в малом совете, потом на Драконьем Камне, где он проиграл надежду на то, что когда-нибудь станет кем-то.       — Тогда зачем идти? — спрашивает он. — Если я проиграю, зачем вообще начинать?       — Чтобы выиграть после, — отвечает она, поворачиваясь к нему. — Ты должен потерять всё, чтобы понять: только огонь может спасти. Ты должен сгореть дотла, чтобы возродиться из пепла. Это путь избранного, мой король. Путь того, кто принесёт рассвет.       Она говорит о пророчестве, о своём боге, о свете, который придет после тьмы. Станнис слушает, и в груди его поднимается знакомое раздражение. Он не хочет быть избранным. Он не хочет сгорать и возрождаться. Он хочет просто быть королём. Справедливым королём, который наведёт порядок в стране, где сильные обижают слабых, а слабые проклинают богов.       Но он знает: этого недостаточно. Он видел Роберта на троне — Роберт тоже хотел справедливости, когда начинал. А закончил пьяницей, который не мог отличить своего сына от бастарда. Власть меняет людей. Или, может быть, власть просто показывает, кем они были на самом деле.       — Ты веришь в своего бога? — спрашивает он неожиданно для себя. — По-настоящему? Или ты просто используешь его, как я использую тебя?       Мелисандра смотрит на него долго, и в её глазах — не обида, не гнев, а что-то похожее на интерес.       — Я — его слуга, — говорит она. — Я вижу его в огне, слышу его в ветре, чувствую в крови, которую приношу в жертву. Он реален, мой король. Реальнее, чем твои семеро, которые никогда ничего не делали. Он действует. Он требует жертв. Он обещает награду. Я верю в него, потому что он даёт мне силу видеть то, что скрыто от других.       — И что он говорит тебе обо мне?       — Он говорит, что ты — его избранный. Не потому, что ты свят. А потому, что ты железный. Ты не сгибаешься, не просишь пощады, не отступаешь. Ты нужен ему таким.       — Железным, — повторяет Станис. — Или мёртвым?       — Железо можно переплавить, — отвечает она. — Сделать из него меч, который рассечёт тьму. Но для этого железо должно быть в огне.       Он не отвечает. Смотрит на огонь, на её лицо, на свои руки, которые никогда не были мягкими, никогда не знали нежности, только холод стали и тяжесть долга. И думает о том, что, возможно, она права. Возможно, он всегда был только материалом. Сначала — для отца, который хотел сделать из него послушного сына. Потом — для Роберта, который использовал его как орудие войны. Потом — для Селисы, которая хотела получить от него наследника. А теперь — для бога, в которого он не верит, но который, возможно, существует.