Вилья Гримальди

Вилья Гримальди не имя и не фамилия. Произнеси: «Вилья Гримальди» и почувствуешь как бегут мурашки по коже. Так называлась чилийская тюрьма, куда ссылали левых активистов во времена хунты Пиночета. Это не было обычной тюрьмой. В ее застенках пытали зверски, цинично, хладнокровно, как палачи инквизиторы. Мануэлла Кано, уличная певица попала в этот лагерь после ареста брата Васко Кано. После этого их разлучили и они друг друга больше не видели. Васко Кано был революционным активистом. Родился он в ГДР в семье немки с русскими корнями Татьяны Шунке и чилийца Диего Кано. Когда ребенку исполнился год, родители переехали в Сантьяго. Предком Васко и Мануэллы, которая была младше брата на два года, был красный полковник Иван Шунке. Во времена гражданской войны он заработал славу бесстрашного воина. Обессмертило его имя белогвардейская пуля, попавшая в висок. Он был с почестями похоронен в родном Свердловске. У его жены Настасьи осталась его дочь Татьяна Шунке, которая потом стала снайпером во времена Великой Отечественной Войны. Она дошла до Берлина, а потом решила остаться в ГДР, где познакомилась с чилийцем Диего Кано и потом они уехали в Чили. Знала она в идеале русский, немецкий и испанский языки. Два из них с рождения, а испанский она выучила в университете. Так появились на свет Васко и Мануэлла. *** — Не подходи ко мне! Нет! — кричала Мануэлла фашистскому офицеру. В полумраке его глаза блеснули дьявольским огнем. Он занес над ней кулак. Худенькая блондинка вцепилась в его руку, хотя и знала, что это бесполезно. Она взглянула в его лицо глубоким и чистым взглядом. В черных глазах ее отражался весь мир и гнев. Она не молила о пощаде, вспоминая о том, как мать рассказывала ей о своем побеге из немецкого плена. Офицер разразился в ругательствах: — Заткни свой рот! Марксистская клоака! Сразу после этого он рассмеялся, как сумасшедший и снял каску и темные очки. Выглядел он так: высокий молодой лейтенант с черными усами и голубыми глазами. Он снял штык с автомата, повесил автомат на плечо, и почесал рукояткой клинка щеку девушки. — Народ наш единый! В борьбе непобедимый! — вырвался крик из груди. Коммунистка запела эту песню громко и неожиданно. Фашист вздрогнул от неожиданности, но не чуть не отступил. Также внезапно он впал в ярость, снял автомат с плеча и ударил девушку в лицо. — Марксистская сука! — стал орать он, повалил девушку на пол и стал пинать сапогами, стараясь ударить в лицо. Ее серая кофта была вся в затяжках и разорвана во многих местах с пятнами багровой крови. Лицо покрылось синяками, со лба и рта стекали алые струи. Мануэлла застонала, но потом встала и с кривой улыбкой запела: — Народ наш воспрянет! Оковы сломает! Отряды гиганты! Вперед, команданте! И с каждой строчкой она теряла силы и старалась спеть как можно быстрее. Офицер достал автомат и стал бить заключенную по голове и по спине. — Народ наш единый! В борьбе непобедимый! — прохрипела она и упала на пол вниз лицом. — Вставай, сука! — стал орать все тот же пиночетовец. Его звали Хосе Алов. По отцовской линии он являлся внуком белогвардейского казачьего атамана Петра Алова. Отец его Александр Алов на оккупированой немцами территории служил в войсках вермахта т.е. был коллабарационистом. Потом он попал в советский плен, оставив жену Госю Харченко и одномесячного сына, но женщина нашла выход из ситуации. У нее были связи с чилийским дипломатом. Так, она переехала в Сантяьго, дав сыну имя Хосе Алофф-Харченко. Юный Хосе Алов решил пойти по стопам деда и отца, став военным. Так он воспитывался в антикоммунистическом духе и вскоре оказался среди тех, кто штурмовал Ла-Монеду. Далее он был назначен надзирателем той самой тюрьмы, в которой сейчас страдала Мануэлла. За проявление «беспощадного отношения к врагу» он получил репутацию любимого казака генерала Августо Пиночета. Алов слыл в застенках Вилья Гримальди изощренным мучителем. Мануэлла медленно встала и еще раз посмотрела в глаза своего палача. — И не смотри на меня так! — прокричал Хосе Алов. — Хорошо бы тебя отъиметь как портовую девку! Мануэлла встала, ноги ее дрожали, она постаралась убежать, но споткнулась о ногу фашиста, что опередил ее и встал впереди. Грубым движением руки он поднял ее за волососы, снял с нее лохмотья, которые когда-то были одеждой. Девушка осталась только в нижнем белье. Все ее смуглое тело было в кровоподтеках. *** На улице около Ла Монеды стоял уличный поэт, декламирующий стихи собственного авторства. Он разрбасывал листовки и кричал: — Если любишь родимый край, Если флейты напев знаком, И полей золотистых май, Защити свой в сраженьи дом. Если дорог тебе мотив Звонкострунной, бери клинок! Только штык свой в крови обагрив, Не падешь ты в мольбе у ног! Паралельно с этим он доставал из сумки несколько плакатов. Людям, которые проходили мимо, он их отдавал. — Отвали! Я здесь непричем! — пробурчал один прохожий. — Парень дело говорит! — закричал другой. — Действительно! — вторил его товарищ, пытаясь незаметно вытащить из сумки плакаты, но поэт обернулся. — Не стесняйтесь, возьмите! — ответил поэт. На одном плакате был нарисован вооруженный чилиец, направляющий автомат на Пиночета, который вылез из порваной доктрины Шнайдера, на втором солдат, держащий за волосы избитую Фемиду, на третьем партизан с автоматом, на четвертом тот же партизан с автоматом с призывом отомстить, а на заднем фото солдаты хунты, бьющие прикладами Виктора Хара. Поэт продолжил читать свои стихи: — Если больно на реку взглянуть, На Мапочо, чьи волны в крови, Выбирай несгибаемый путь, Гада желтого в клочья порви! «Ах! Не трогай меня!» — он орет, В черных пятнах коварный змей. «Мы потрогаем пулей его!» Твой короткий ответ. Не жалей! Человек, который нагрубил поэту, увидел, как рядом проходит офицер и побежал к нему. — Сеньор! Сеньор офицер! Тут коммуняка раздает листовки! — прокричал он. — Да?! Где?! — сказал военный. — Веди меня к нему! Живо! Но поэта на улице не оказалось. Он успел скрыться. — Вот урод! — прокричал солдат и схватил доносчика за шиворот. — Да ты меня обманываешь! — Нет же! Он просто куда-то ушел! — ответил доносчик. — Ушел! Ты выглядишь подозрительно! Хорошо бы тебя обыскать! — заорал офицер, отобрал у доносчика сумку и полез в карманы. — Ага! Билет на концерт Квэлапаюн! Да ты сам марксисткий ублюдок! — Нет! Я не виноват! Меня подставили! Поверьте, офицер! Поверьте! — Расскажешь об этом на Стадионе! А между тем рядом проезжала машина в которой находился чиновник военного правительства. Поэт объявился с красным флагом. Только на этот раз с ним было еще несколько человек. Они набрали много камней и стали бросать в окно автомобиля. — Народ наш единый! В борьбе непобедимый! Народ наш единый! В борьбе непобедимый! Народ наш единый! В борьбе непобедимый! — стали кричать коммунисты. — Это... — хотел было сказать прохожий: «Это он!», но замолчал, когда машина в панике свернула на тротуар, чуть не задавив его вместе с офицером. Военный мигом схватил автомат и открыл стрельбу. Пули попали поэту в спину и он упал вниз лицом на каменную плитку. За ним пали и все остальные, заслоняя друг друга от автомата и только одному из них удалось выжить. Он убежал в закоулок. Нет, он не струсил, ведь теперь он будет вынашивать план мести. *** Мануэлла была отброшена на пол и ударилась головой. В ушах гудело, в глазах мутнело. Все тело было в крови. Не осталось на нем и живого места. — Лизать пол языком! Быстро! — проорал Алов. — Не буду, — прохрипела Мануэлла. — Что?! Повтори! — Не буду, — повторила она шепотом, смеясь, в попытке улыбнуться, но губы дрожжали. — Вот же овца! — ответил Хосе Алов и стал пинать Мануэллу в лицо, пытаясь запихнуть носок сапога ей в рот. Зубы были выбиты. На глазах выступили слезы. Через пять минут он бросил эту затею, достал зажигалку и стал тушить о лицо пленной сигареты. В ответ на пытки она лишь тихо стонала. Он прижигал об ее лицо каждую сигарету, пока зажигалка не перестала работать. — Черт! — крикнул пиночетовец, попытался еще несколько раз включить зажигалку, но тщетно. Тогда Хосе Алов вдруг неожиданно засмеялся и решил затолкать поломанную зажигалку в рот заключенной. *** Сбежавший коммунист, как и многие другие коммунисты во главе с Родригесом задумали тайную операцию с покушением на жизнь Пиночета. Называлась она «Операция XX век». Терракт, который планировался на 31 августа, пришлось перенести на 7 сентября, ведь диктатор внезапно уехал в город ранним утром. В день Х вечером коммунисты чтоб поднять боевой настрой еще раз прослушали государственный гимн и запись последней речи Сальвадора Альенде. Операция началась. Следом за мотоциклистами пиночетовского эскорта, пересекая шоссе, выехал автомобиль с прицепом. Охрана лидера хунты допустила оплошность: первая машина остановилась, что явилось самым грубым нарушением. Вторая, в которой естественно был Пиночет, смогла проскользнуть через преграду, далее «Мерседес» врезался в придорожное заведение общепита. Грянула дикая перестрелка. Внедорожник народных мстителей перегородил президентский кортеж с задней стороны. Коммунисты, сидевшие в засаде на скале у трассы, сомневались в боеспособности гранатометов. Тогда они решили пустить в ход M72 LAW. Удача повернулась к Пиночету своим постаревшим лицом.¹ Его водитель в панике сдал назад. Одна из ракет не взорвалась, отлетев от двери, вторая попала в столб, а другая — в тротуар. Диктатор вздрогнул. Глаза, смотревшие из под черных бровей заметались. Это смятение скрывали лишь темные очки. — Да! Да! Он убит! — кричал сбежавший коммунист, но радовался он напрасно. Погибло пять охранников, одиннадцать отделались ранениями, а дьявол в погонах остался жив, причем не получив даже царапины. После неудачной операции из генерала сделали жертву, тем самым повысив его репутацию, и продлив срок правления. Коммунисты успели уйти от солдат. Благо, никто из них не попал под суд. Однако были проведены репрессии. Было убито и замучено неимоверное количество людей. *** Мануэлла попробовала встать. Хосе Алов схватил ее за руку и поставил на ноги. — Надеюсь, что моя жертва не будет напрасной! Да здравствует Чили! — процитировала Кано посление слова президента. В ответ хлынул залп из автомата, и безжизненное тело упало на холодный бетон.