Растворилась в пене

      После того, как Какаши ушёл, забрав Сакумо, Наруто осталась одна в доме на обрыве. Она не зажгла свечу. Не легла спать. Не заплакала. Она сидела на циновке, в зелёном кимоно с алыми маками, которое надевала для него, и смотрела на дверь, за которой скрылись отец и сын.       Внутри неё было пусто. Не больно, а пусто. Как будто кто-то вынул всё, что составляло её суть, и унёс с собой, оставив только тонкую скорлупу, которая держалась на одном дыхании.       Она не знала, сколько просидела так. Может быть, час. Может быть, всю ночь. Луна за окном проплыла по небу, и звёзды сместились, и ветер сменил направление, и море затихло, и снова зашумело- а она всё сидела. Потом, когда первые лучи солнца позолотили горизонт, она встала.       Её тело двигалось само, без её участия. Ноги поднесли её к сундуку, руки открыли крышку, пальцы перебрали вещи- выцветшие кимоно, старые письма, детские игрушки Сакумо. Всё это она оставляла здесь. Всё это больше не имело значения. Она не взяла ничего.       Она вышла из дома, и утренний ветер ударил в лицо- свежий, солёный, пахнущий морем и водорослями. Ласточки ещё спали, и тишина стояла такая, что слышно было, как волны бьются о камни внизу. Она пошла к обрыву. Не торопясь. Спокойно. Как на прогулку, каких у неё было много с ним, три года назад.       Её кимоно развевалось на ветру, и казалось, что бабочки на ткани ожили и пытаются взлететь. Рыжие волосы, распущенные со вчерашнего вечера, падали на плечи огненными прядями. Голубые глаза смотрели прямо перед собой- на горизонт, где море сходилось с небом. Она подошла к краю обрыва. Остановилась. Посмотрела вниз.       Там, далеко внизу, бились волны. Белая пена взлетала вверх и падала обратно, как будто море дышало. Камни, острые, чёрные, торчали из воды, как зубы древнего чудовища.       Наруто сняла гэта- деревянные сандалии, которые носила каждый день. Поставила их рядом с обрывом, аккуратно, носками к морю. Потом ступила босиком на мокрые камни. Они были холодными и скользкими, но она не боялась упасть. Ей больше нечего было бояться.       Ветер трепал её волосы, и она улыбнулась. Той самой улыбкой- громкой, неправильной, слишком яркой для гейши, за которую её не любили старшие гейши, за которую матушка Сидзука называла её "недоученной", за которую клиенты платили меньше, чем другим, потому что она не умела быть загадкой. Улыбкой, которую он полюбил в первый вечер. -Ну вот..,- сказала она ветру- Я пришла.       Внутри неё что-то заклокотало. Она закашлялась- не больно, не страшно, а легко, как будто кто-то щекотал её изнутри. На ладонь упал алый мак- целый, свежий, только что распустившийся. За ним- другой, третий, четвёртый. Целая связка цветов вылетела из её горла и рассыпалась по камням, как ковёр. Она посмотрела на них и улыбнулась шире. -Как красиво..,- сказала она- Я и не знала, что во мне столько цветов.       Она не кричала. Не звала. Она стояла на краю обрыва, босиком, на мокрых камнях, и смотрела на горизонт, где когда-то исчез его корабль. Ветер пел свою песню- ту самую, что она слышала три года назад, когда стояла на причале и смотрела вслед "Северной звезде".       "Я хочу быть с тобой",- шептал ей ветер. -Я уже лечу,- ответила Наруто.       Она сделала шаг. Не в сторону, а вперёд. С обрыва. В пустоту. Ветер ударил в лицо, раздувая кимоно, и на секунду ей показалось, что она действительно стала бабочкой- лёгкой, свободной, летящей. Она не закрыла глаза. Она смотрела вниз, на воду, которая приближалась, становилась всё больше, всё ближе, пока не заняла собой весь мир.       Холод. Темнота. Тишина.Волны сомкнулись над ней, и она почувствовала, как её тело растворяется- не в боли, а в чём-то другом. В покое. В конце долгого пути, который начался в тот вечер, когда она впервые увидела капитана с серебристыми волосами и книгой в кармане.       А на поверхности воды, там, где она ушла на дно, распустились цветы. Алые маки- сотни, тысячи- плыли по волнам, как маленькие кораблики, уносясь к горизонту. Они колыхались на волнах, и казалось, что море стало красным- красным, как её любовь, как её кровь, как её сердце, которое наконец перестало болеть.

***

      Какаши сидел в своей каюте и смотрел на спящего Сакумо. Мальчик лежал на узкой койке, свернувшись калачиком. Во сне он был похож на неё- те же ресницы, тот же разрез глаз, та же привычка поджимать губы, когда снится что-то тревожное.       Какаши сидел рядом, положив руку на маленькое плечо, и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Он не знал, что это. Может быть, стена, которую он строил годами. Может быть, броня, которая защищала его от боли. Может быть, сердце, которое он считал мёртвым.       Дверь каюты открылась без стука. Вошла Анко. Она была в ночной рубашке, с распущенными тёмными волосами, и в её глазах не было ни злости, ни ревности- только усталость. -Он спит?- спросила она, кивнув на мальчика. -Да. -Похож на тебя. -Знаю.       Она села напротив, на единственный свободный стул, и долго молчала. Потом сказала- тихо, почти шёпотом: -Какаши, я не хочу мешать настоящей любви.       Он поднял голову. -Что ты сказала? -Ты слышал..,- она усмехнулась, но усмешка была грустной- Я не дура. Я видела ту девушку на обрыве. Я видела, как ты смотрел на неё, когда думал, что никто не видит. Ты любишь её. Не меня. -Анко... -Не перебивай,- она подняла руку, останавливая его- Я знаю, что ты женился на мне по приказу. Я знаю, что ты не хотел. Я знаю, что я для тебя- чужая. И знаешь что?- она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была та же твёрдость, с какой её отец командовал кораблём- Я тоже не хотела. Я согласилась, потому что отец сказал: "Надо". Потому что я дочь капитана и должна подчиняться. Но я не хочу жить с мужчиной, который любит другую. Я заслуживаю большего.       Какаши молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше- уважение. -Прости..,- сказал он. -Не за что просить прощения,- ответила она- Ты не виноват, что не полюбил меня. И я не виновата, что полюбила тебя. Но я не буду стоять между вами.       Она встала, подошла к двери, обернулась. -Иди к ней, Какаши. Извинись. Скажи, что любишь. Пока не поздно.       Она вышла. Дверь закрылась за ней тихо, как закрываются двери в домах, где кто-то умер. Какаши ещё долго сидел неподвижно, глядя на спящего сына. Потом встал, вышел на палубу. Ночь была звёздной, тихой. Море спало. Где-то вдали, на берегу, горели огни Нагасаки.       Он сошёл на берег и пошёл к дому на обрыве. Он хотел извиниться. Хотел сказать, что любит. Хотел попросить прощения за три года молчания, за письма, на которые не ответил, за сына, которого забрал, за деньги, которые положил на стол вместо сердца. Он хотел сказать: "Наруто, я люблю тебя. Всегда любил. Просто боялся".       Он поднялся на обрыв, и ветер ударил в лицо- солёный, холодный, какой-то чужой. Не тот тёплый ветер, который помнил. Он подошёл к дому. Дверь была открыта. Внутри- темно и тихо. -Наруто?- позвал он.       Никто не ответил. Он зашёл внутрь. Свеча догорела, и фитиль ещё дымился, наполняя комнату горьким запахом. Шкатулка с лепестками стояла открытой, и алые цветы высыпались на пол, как кровь. -Наруто!- крикнул он громче.       Тишина. Он выбежал из дома и побежал к обрыву. Сердце колотилось где-то в горле, ноги скользили на мокрой траве, но он бежал, не чувствуя ни усталости, ни страха.       Он выбежал на край обрыва и остановился. Там, на камнях, стояли её гэта. А внизу, на воде, плавали красные цветы. Тысячи алых маков колыхались на волнах, уносимые течением к горизонту. И море было красным- красным, как её румяна, как её любовь, которую он не смог принять, когда она была живой. -Наруто!- закричал он.       Впервые в жизни по-настоящему громко. Не тем тихим, сонным голосом, которым говорил всегда. Не тем равнодушным тоном, которым отвечал на приказы. Он кричал так, как кричат, когда теряют самое дорогое. Как кричат, когда понимают, что уже ничего не вернуть. -Наруто! Наруто!       Ветер донёс до него ответ. Не её голос- слишком поздно. Голос ветра, который когда-то пел за кормой.       "Я хочу быть с тобой".       Какаши упал на колени. Прямо на острые камни, прямо на край обрыва, где ещё несколько минут назад стояла она. Он смотрел на красное море, на алые цветы, которые плыли всё дальше и дальше, и не мог отвести глаз. -Я люблю тебя..,- прошептал он в пустоту- Всегда любил. Я просто не умел говорить.       Никто не ответил. Только волны бились о крутой берег, разбиваясь в белую пену. Только ветер пел свою песню. Только красные маки покачивались на воде, как маленькие лодочки, уносящие душу бабочки в дальнее плавание.       Он стоял на обрыве долго. Смотрел на красное море, на горизонт, где вода сходилась с небом, на цветы, которые уплывали. Потом посмотрел на эти маленькие деревянные сандалии, аккуратно поставленные носками к морю, и думал о том, как она стояла здесь, босиком, на мокрых камнях, и улыбалась. -Теперь моя очередь,- сказал он ветру.       И шагнул вперёд.

***

      Говорят, что в тихую погоду на том обрыве до сих пор слышен смех. Громкий, звонкий, похожий на взмах крыльев. Так смеялась только она- гейша по прозвищу "Бабочка", которая не умела быть тихой, которая летела на свет и сгорела, но не перестала лететь.       Говорят, когда ветер дует с моря, на волнах распускаются алые цветы. Маки, такие же, как те, что были вышиты на её кимоно. Они плывут к горизонту, и никто не может их собрать- они исчезают, когда к ним прикасаются, оставляя на пальцах только солёную воду.       Говорят, иногда в сумерках на обрыве появляются две тени. Они стоят рядом, смотрят на море, и ветер доносит их голоса. Один- тихий, грустный, другой- звонкий, как колокольчик.       Но это только легенда. А правда в том, что море помнит всё. Каждое обещание, каждое письмо, каждый лепесток, каждый крик, который унесло ветром. И оно никогда не расскажет.

***

      Сто лет назад, за тридевять земель, в голубом кольце японских гор, тишина была такой густой, что слышался каждый лепесток, падающий на воду. Но буйный ветер пел за кормой чужого корабля. Волны бились о крутой берег, разбиваясь в белую пену. А над водой летела бабочка- алая, как ранний закат. Словно укор тому, кто не умел любить.

Конец.