Часть 3

      С ослабленным корсетом дышать стало немного легче, и Мария рассеянно огляделась: ей нужно было наконец-то спокойно подумать, собрать всю имеющуюся информацию, но чужое присутствие действовало на нервы. И, судя по тому, как быстро вернулась Тереса, да еще и с доньей Констанцией, остаться в одиночестве ей еще долго не удастся…       — Ваша милость, желаете прогуляться по палубе? — по-своему поняла ее Тереса, и Мария запнулась, вовремя вспомнив разговор со священником:       — Нет, я... Отец Игнасио сказал, что до конца пути мне не следует покидать каюту, а стоит размышлять о смирении и читать розарий, — пожалуй, это была самая длинная фраза, которую она произнесла сама. Сердце лихорадочно колотилось в груди, а ладони снова стали потными: а что, если она в чем-то ошиблась, если она сказала что-то не так, как настоящая Марибель?! Но Тереса лишь склонила голову:       — Простите, ваша милость, я не знала.       Схватив розарий, Мария чинно села на стул, мучительно вспоминая, как вообще должно выглядеть это чтение — кажется, в каком-то сериале была похожая сцена. Пальцы сами собой скользнули по бусинам, и Мария уставилась в стену, беззвучно рассказывая стишок про кота Василия — единственное, что пришло в голову. Тереса затихла на своей лавочке, и в наступившей тишине Мария наконец-то смогла состыковать в голове все, что знала Марибель, в более-менее понятную картину.       Итак, пять лет назад, после первого восстания «либертадорес» в Майрании, отец Марибель, он же — король Великой Гранады и прочая, Карлос Третий, щедро наградил наместника Майрании за жесткое и эффективное подавление мятежа, вручив его сыну титул маркиза Валье-дель-Маравилла и руку своей дочери. Такая странная награда, словно «через голову», была как-то связана с некой оплошностью дона Мануэля, первого сына и наследника герцога Паломского — того самого гранда, что представлял ее жениха на том недовенчании…       Мария перешла к следующей бусине, сменив кота Василия Маяковским.       Если здешняя Великая Гранада похожа на Испанию из ее мира, то не является ли «союз» с тем галлантским полководцем и размещение его армии на землях короля началом Пиренейской войны?.. Хотя, нет, в 1809 король уже отрекся от престола — и звали его иначе, и в Испании царила внутренняя война, герилья, а здесь пока лишь сгущающееся в воздухе напряжение. И никаких вестей! Мария машинально попыталась погрызть нижнюю губу — был у нее такой грех, вечно обгрызать засохшую кожицу с губ, но вовремя опомнилась, переходя к третьей бусине и беззвучно бормоча тютчевскую «Грозу в начале мая», создавая видимость молитвы.       Как же ей не хватало информации — и, самое главное, скорости появления этой самой информации! Она привыкла, что в любой момент можно взять мобильный, зайти в интернет, проверить новости, позвонить или написать кому-то и получить ответ сразу, а не через несколько недель…       Отправляя свою дочь в колонию, Карлос Третий одновременно спасал ее от возможных беспорядков, и напоминал этой самой Майрании с ее «либертадорес», что Большой Брат следит и бдит. Мария замерла, чувствуя, как голова начинает гудеть от размышлений. Получался довольно странный политический казус: будучи дочерью короля, Мария Исабель негласно считалась «выше» наместника, дона Мануэля, но, при этом, формально она после свадьбы становилась маркизой по своему супругу, сыну этого самого дона Мануэля, Федерико. То есть, она одновременно находилась и выше, и ниже наместника… И что ей с этим делать?!       Мария зажмурилась, пытаясь найти в воспоминаниях Марибель хоть какую-то подсказку — может, отец дал ей какое-то напутствие перед отплытием, или попросил о чем-то… Голова разболелась еще сильнее, и Мария, сгорбившись, машинально уперлась лбом в держащие розарий руки. «Полкоролевства за простой цитрамон, мобильный с выходом в интернет и нормальный туалет!» — подумала она, борясь с невеселыми смешками, но плечи все равно дрогнули. Она глубоко вздохнула, пытаясь сдержать нервы в узде, переходя к следующей бусине и снова читая про кота Василия.       Судя по разговору с доньей Констанцией, от нее ждали скорейшего рождения наследника, в котором будет течь одновременно и королевская, и герцогская кровь. Герцогами чаще всего становятся родственники короны, то есть в случае настоящей войны и гибели короля с наследниками, у Великой Гранады все равно останется правитель с идеальной родословной. Как же это противно… Мария устало опустила руки, глядя в стену и обводя пальцами круглую гладкую бусину. И что ей делать? А может, она зря себе тут игру престолов на минималках вообразила, и все, что от нее требуется это сидеть ровно, кивать в такт и молиться. Угу, а еще поститься и слушать радио Радонеж, когда это самое радио наконец-то изобретут.       Вторя головной боли, заныл желудок, окончательно сбивая мысли с высоких материй на более прозаические вещи. Мария рассеянно уставилась на розарий в своих руках, не зная, стоит ли ей продолжать эту театральную молитву, и осторожно положила его на столик к молитвеннику: прозрачные бусины еле слышно стукнули, и Тереса слегка пошевелилась за ее спиной, будто все это время сидела неподвижно и дыша через раз.       — Тереса? — ровным голосом произнесла Мария, и девушка мгновенно порхнула к ней:       — Да, ваша милость?       — Я бы хотела поесть… чего-то легкого, — Мария все равно не могла заставить себя разговаривать с ней так, как это делали доктор Гонсало и донья Констанция — командуя и отдавая приказы, но Тересу, кажется, такое положение не смущало.       — Конечно, ваша милость!       Склонившись в легком реверансе, Тереса выскользнула за дверь, и Мария, закрыв глаза, беззвучно и от души выматерилась. Ей катастрофически не хватало информации, здоровья, а главное — понимания мира, куда она каким-то чертом попала, сама того не желая и не мечтая. Вспоминался анекдот, с каждым годом звучавший все более зловеще: «Да чтоб ты жил в интересные времена» — и вот ей очень сильно не хотелось жить в эти самые интересные времена! Революции и прочие великие политические пертурбации хороши исключительно на страницах учебника по истории, а она, черт возьми, даже не историк, она филолог и учительница!       Дверь в каюту приоткрылась, и до носа донесся потрясающий, волшебный запах шоколада. Мария, вздрогнув, распахнула глаза, недоверчиво глядя на Тересу, державшую в руках небольшой серебряный поднос, где, кроме уже знакомой тарелки и вазочки с галетами, стояла крохотная, словно из кукольного сервиза, чашка.       — Доктор Гонсало сказал, что вам можно немного горячего шоколада, — сообщила Тереса, ставя поднос, и Мария уставилась на чашечку, как на чудо. Этот запах настолько прочно ассоциировался с любимым кафе возле дома, что даже глаза защипало на секунду: хотелось обратно, хотелось в свой, нормальный мир!..       На этот раз в тарелке оказался не только прозрачный бульон, но и мелко нарезанная рыба, на что желудок отреагировал вполне положительно. Горячий шоколад оказался совсем не таким, как она привыкла: здешний был с пряным запахом корицы и очень горьким, лишь с еле ощутимой ноткой сладости в конце. Мария прикрыла глаза, цедя густой шоколад и чувствуя, как у нее буквально открывается второе дыхание. И пусть не кофе, но шоколад бодрил ничуть не хуже; Андрей как-то рассказывал на одном из свиданий, что у каких-то индейцев он считался чуть ли не священным напитком, вспомнить бы только, у кого именно: не то у майя, не то у ацтеков…       В дверь каюты коротко постучали, и Тереса впустила доктора Гонсало, который с довольным видом кивнул, увидев пустую тарелку.       — Безмерно рад, сиятельная сеньорита, что вы вняли моим словам с тем же рвением, что и наставлениям отца Игнасио. Как я уже говорил, на Южном материке вам потребуется много сил…       — А почему, доктор? — спросила Мария, отставив чашку на поднос и чинно складывая руки на коленях. Нужно, в конце концов, разобраться, куда они плывут… то есть, идут — бывший муж, помешанный на морской тематике, вечно ворчал, что плавает только дерьмо в проруби, а корабли ходят. — Неужели Южный материк так опасен?       Доктор Гонсало невольно расправил плечи, а в его глазах зажегся огонек человека, готового часами говорить на любимую тему:       — Главная опасность заключается в его природе, сиятельная сеньорита. Люди, населяющие его, всем сердцем и душой преданы короне, и, я уверен, они считают дни до вашего прибытия, желая увидеть своими глазами дочь нашего великого короля, да продлится его царствование… — доктор оборвал сам себя, сухо кашлянув, а Мария рассеянно кивнула, делая мысленную пометку: как-то не вязалось подавленное пять лет восстание с заверениями о всецелой преданности населения. — Более всего, сиятельная сеньорита, вам следует остерегаться комаров, в изобилии водящихся у рек и водоемов. Они переносят болотную лихорадку, способную убить человека за три дня, и потому вам, с вашим хрупким здоровьем, следует проявить максимальную осторожность.       Мария кивнула, борясь с желанием закинуть ногу на ногу: в этом мире приличные женщины, а уж тем более — инфанты, так не сидят. Значит, юг, комары и лихорадка — уж не малярия ли это?..       — Конечно, у меня при себе запас кинина, равно как и других лекарств, — поспешил успокоить доктор Гонсало, невольно подтверждая ее мысли, нервно потирая свою бородку-клинышек. — Но лучше не допустить болезни, чем потом ее лечить.       — Абсолютно верно, доктор, — согласилась Мария, понимая, что, кажется, наконец-то нашла бесценный источник информации. — Выходит, кроме комаров нам некого опасаться?       Она попыталась улыбнуться, сглаживая возможную дерзость вопроса, но доктор, захваченный любимой темой, покачал головой:       — О, хотелось бы мне сказать вам это… Но не могу. В реках живут чудовищные твари, именуемые кайманами, похожие на бревна, но с огромными зубастыми пастями, а вблизи побережья растет так называемое Дьяволово яблоко — дерево, способное убить даже одним своим запахом.       Тереса еле слышно ахнула, испуганно прижав ладонь ко рту, и доктор Гонсало, очнувшись, широко улыбнулся:       — Но, конечно, все это хоть и опасно, но, как мы имеем счастье видеть, сыны и дочери Великой Гранады живут в Майрании уже свыше двух сотен лет, из поколения в поколение передавая любовь к своей священной родине. Более того, они отважно исследуют все диковины, коими Майрания богата так же, как изумрудами. Удивительные цветы, орхидеи, растут в ней в изобилии, прямо среди лесов, а опыляют их дивные птицы, что размером с бабочку, и обладающие ярчайшим оперением… Когда вы прибудете в Сантафре, сиятельная сеньорита, вам обязательно стоит взглянуть на выставку чудес, собранную Королевской ботанической экспедицией! — доктор Гонсало прерывисто вздохнул, глядя в никуда чуть затуманенным взглядом. — Вы увидите бесчисленное множество необыкновенных растений и цветов, ящериц и змей, бабочек и жуков, обитающих в этих краях… И, я слышал, что несколько лет назад в коллекции появилась шкура ягуара.       Мария чуть не хлопнула в ладоши: итак, у нее в перспективе кайманы, орхидеи, колибри, болотная лихорадка и ягуары. Значит, корабль идет к берегам здешней Южной Америки, и, судя по изумрудам, речь идет о местной Колумбии. А что она знала о Колумбии? В голове сразу закрутились «Сто лет одиночества» и другие книги Габриэля Гарсии Маркеса, потом к ним, естественно, добавились воспоминания об Эскобаре с его империей, построенной на горе и крови. Да она о Чили и то знала больше — хотя бы благодаря стихотворениям Пабло Неруды, грампластинке со «Звездой и смертью Хоакина Мурьеты» заслушанной в детстве, книгам Альенде и бессмертной песне «El pueblo unido»… Мария с огорчением поняла, что из ее обрывочных знаний, надерганных из книг и редких интернет-статей, попадавшихся на глаза, ровным счетом нет никакого толку. И вообще – кто сказал что в этом мире все должно быть так, как в ее?..       — А разве вы не собираетесь посетить эту выставку, доктор Гонсало? — спросила она машинально, и прикусила язык — а вдруг это только для высшего света? Доктор со вздохом развел руками, возвращаясь из мира грез к реальности:       — К сожалению, я не смогу, сиятельная сеньорита. После вашей свадьбы с юным доном Федерико, я отправлюсь в медицинскую миссию по отдаленным провинциям, исполняя волю вашего царственного отца.       — Медицинская миссия? — переспросила Мария, чувствуя странное разочарование: доктор Гонсало казался одним из самых вменяемых людей в ее теперешнем окружении.       — Да, мы продолжим дело, начатое несколько лет назад экспедицией по искоренению оспы вакцинацией, — в его голосе снова зазвучало воодушевление. — Блестящий ум Хавьера Альвиса спас тысячи жизней… но, конечно, в первую очередь — ум вашего великого отца, а так же его доброе сердце, радеющего о каждом жителе Великой Гранады, даже находящемся за океаном, — торопливо добавил он.       — Храни Господь моего отца! — Мария, сообразив, что сейчас она не просто пришла послушать лекцию на курсах повышения квалификации, а вообще-то является дочерью этого самого короля, почтительно склонила голову. Судя по осторожности доктора, он знал о настоящем положении дел в этой самой Майрании гораздо больше, чем она сама, но… углубляться в эту тему могло быть опасно: в этом мире такое считалось однозначно «мужским» делом. Мария тяжело вздохнула, давя раздражение — постоянно следить за каждым словом, задаваясь вопросом, а не переступила ли она какую-то невидимую черту, было крайняя тягомотным.       — Я уверена, жители Майрании были искренне благодарны моему отцу и… доктору Альвису, и потому встретят вас с великими почестями, — мило улыбнувшись, произнесла она, и доктор Гонсало, смутившись, неловко переступил с ноги на ногу.       — Безусловно, каждый, кто получил спасение от этой болезни, добрым словом помянул его королевское величество. И надеюсь, моя миссия так же увенчается успехом, — вежливо ответил он. — Ваша милость, надеюсь, наша беседа о чудесах и опасностях Майрании не станет для вас источником волнений, а лишь источником приятных ожиданий.       — Конечно, доктор… И я бы с радостью узнала что-нибудь еще о стране, которая вскоре станет мне вторым домом, — Мария только надеялась, что не переборщила с елеем в голосе. — Вы упомянули орхидеи и этих птиц… Это так удивительно!       Доктор согласно кивнул:       — Если таково желание сиятельной сеньориты… Я буду посещать вас после обеда, и с радостью поделюсь всем, что знаю о природе Майрании. Но пока что не стоит перетруждаться, сейчас я бы вам рекомендовал отдохнуть — на ваших щеках румянец, свидетельствующий о слишком быстрой работе сердца, что весьма неполезно для вашего желудка… особенно после обеда.       После ухода доктора, Тереса, отмерев, слабо вздохнула, перекрестившись на распятие, и Мария, заметив этот жест, а так же слишком сильную бледность девушки, осторожно, понимая, что ходит как по битому стеклу, спросила:       — Ты волнуешься из-за кайманов и комаров?       — Нет, сиятельная сеньорита! — слишком быстро ответила Тереса, присев в поклоне. — Я с трепетом жду, когда мы прибудем в порт, и я смогу служить вам в доме дона наместника, как сиятельной сеньоре маркизе!       Мария прикусила язык, снова чувствуя глухое раздражение внутри. Да, на вид Тересе было столько же, сколько самой Марибель, но… С ее точки зрения и высоты прожитых лет, Тереса была совсем молоденькой девчушкой, которой самое время развлекаться с друзьями, искать свое место в жизни, пробуя и ошибаясь, и снова пробуя… Но здесь все, на что могла рассчитывать Тереса — это служба в качестве личной камеристки маркизы. А на что могла рассчитывать сама Марибель — что ее будущий муж, этот Федерико, не окажется полным чудовищем, и что она не умрет от родильной горячки, выполняя свой долг перед Великой Гранадой?! Мария прерывисто вздохнула, чувствуя, как начинает сатанеть. Почему ее не могло зашвырнуть в мир с драконами, фаерболами и единорогами?!       — Ваша милость?.. — в глазах Тересы читались робость и страх. — Может, вы желаете прилечь?..       — Да, спасибо, — отозвалась Мария, и в глазах Тересы вновь мелькнуло напряженное выражение. Черт побери, нужно следить за языком, следить, а не витать в облаках! Мария поспешно потупила взор, глядя на свои руки — белые и холеные, как она отметила краешком сознания.       — Отец Игнасио сказал, что мне стоит просить Господа о смирении, и я стараюсь очистить мою душу от греха гордыни и тщеславия, что нашептал мне Дьявол, — произнесла она, и Тереса отмерла:       — Если мне дозволено сказать, ваша милость, вы чисты душою, как голубка, — она быстро присела в очередном поклоне. — Позволите заняться вашим туалетом?       Мария устало кивнула, поднимаясь со стула. Естественно, одним расшнурованным корсетом дело не ограничилось, в ход пошел и этот пошлый ужас с золочеными розанами, и в кровать она легла, чувствуя себя еще хуже, чем утром.       Было до зубовного скрежета противно жить так: когда за тобой даже ночные горшки выносят, не давая запачкать руки. Когда приносят еду и разве что с ложки не кормят, лишь бы сиятельная сеньорита не перетрудилась. Сиятельная… тоже, блин, нашли себе «луч света в темном царстве»!       Мария зажмурилась, осторожно дотрагиваясь до золотого перстня с коронованным львом на своем пальце — символ ее принадлежности к королевскому роду. А если снять его, то в чем разница между Марибель и Тересой? Голубая кровь бывает только у кальмаров, а короли, маркизы и прочие титулованные особы — такие же люди.       Мерно покачивался корабль — и, наверное, стоило возрадоваться через «не хочу», что у нее хотя бы морской болезни не было. Голоса матросов стихали — приближалось самое жаркое время, и, наверное, и вправду стоило бы поспать, но Мария не могла уснуть. В голове крутились мысли о судьбе Тересы и других таких же девочек и девушек, родившихся просто не в той семье; она пыталась вспомнить хоть что-то о Колумбии, но благодаря Маркесу, она могла, кажется, только в Тысячедневной войне сориентироваться, и то благодаря образу Полковника Буэндиа, под которым великий писатель «спрятал» генерала Рафаэля Урибе Урибе… Но весь этот бешеный круговорот помогал лишь не думать о том, что действительно болело: она осталась одна. Ее мама, ее сестра — эта вредная, обожаемая ехидна-принцесса Катерина, ее ученики, бывший муж с его односложными поздравлениями, Андрей со своими стикерами и любовью к познавательным видео из Ютуба… Рядом с ней больше никого не было.       Один короткий всхлип все-таки вырвался сквозь стиснутые зубы, и Тереса, снова сидевшая на лавочке, вскинула голову:       — Ваша милость? Вам плохо?       Мария покачала головой, но слезы уже скреблись в горле, обжигали глаза, и нужно было хоть какое-то объяснение, которое не вызовет паники и подозрений, что инфанта после удара головой повредилась рассудком…       — Разговор с доктором Гонсало разбудил во мне тоску по семье и родным местам, — наконец, произнесла она, и Тереса сделала шаг к дверям:       — Я могу позвать донью Констанцию…       — Не стоит тревожить мою сиятельную родственницу по пустякам, — нужное обращение само всплыло в памяти, и Мария снова легла. — Это была лишь минутная слабость.       «Я просто хочу поплакать в одиночестве, черт побери, неужели я так много прошу?!»       Благодаря наказу отца Игнасио не покидать каюту, Мария могла выходить только на утреннюю и вечернюю мессу, и если поначалу ее это обрадовало, то к концу второго дня изрядно бесило — мало того, что у нее уже начиналась нервная икота от взгляда на одни и те же стены, так еще она чувствовала вину перед Тересой, которая все это время провела с ней в заточении. Единственное, что хоть как-то скрашивало часы плавания — это чтение сборника стихов великих гранадских поэтов, который Марибель подарила ее мать перед отбытием на другой край света, и беседы с доктором Гонсало.       Доктор, помимо медицины так же увлекающийся ботаникой, был готов петь дифирамбы растительному миру Майрании, и в беседах с ним Мария узнала, что картофель, томаты, кукурузу и какао в Великую Гранаду привезли именно из колоний Южного материка, который назывался Черра, по имени первооткрывателя, гранадского мореплавателя Хосе Рамона Доминго Морена. Этот же мореплаватель был первым вице-королем Майрании, но после его смерти Великая Гранада назначала лишь наместников, одним из которых и был ее будущий свекор, дон Мануэль де Палома-и-Веласко. О том, за что сына герцога отправили в колонию, доктор Гонсало либо не знал, либо не желал говорить о таких вещах с инфантой, и потому твердо стоял на том, что назначение наместником было жестом безграничного доверия и любви короля к своему сиятельному родственнику.       О своем будущем муже Марии удалось узнать и того меньше: на этот раз было видно, что Федерико для доктора Гонсало такой же эфемерный образ, как и для самой Марибель. Нет, конечно, у нее был портрет, на котором был изображен пятнадцатилетний мальчик в пышном наряде, а доктор Гонсало с сомнением в голосе заявил, что юный дон Федерико с малых лет помогает отцу и всем сердцем предан Великой Гранаде, но толку от этого было мало. Мария прекрасно знала, как меняются даже дети за один год — сколько раз было так, что лентяй в седьмом классе превращался в отличника в восьмом, и наоборот. И всегда для таких метаморфоз свои были причины: в семье, в здоровье — как физическом, так и психическом, в переоценке ценностей, которая у подростков проходила как ядерная война, цепляя всех вокруг…       Донья Констанция убедившись, что ее поднадзорная ведет себя смирно, окончательно подобрела, и от нее Марии удалось узнать, что Федерико рос без матери — супруга дона Мануэля плохо перенесла морское путешествие и сгорела как свеча за какие-то полгода, оставив годовалого сына на руках безутешного отца и кормилицы. Для Марии это стало очередным напоминанием о том, как хорош был мир 21 века с его развитой медициной и современными кораблями… И о том, что может ожидать ее саму.       В третий — последний! — день привычный распорядок вещей нарушился. Вернувшись в каюту после утренней мессы, она обнаружила в центре комнаты огромную деревянную бадью, в которую уже налили немного воды. Тереса и еще две девушки — хотя по возрасту они были ближе к девочкам, и Марию передергивало всякий раз, когда они заносили в каюту тяжелое ведро нагретой воды, — в шесть рук вымыли ее, особо тщательно промывая волосы, и сразу укутали в нечто вроде двуспальной простыни, усадив на кровать. Мария поняла, что ее уже начинают готовить к завтрашнему дню, и в животе противно заскребло.       Утро для нее началось с чудовищного грохота, от которого корабль ощутимо встряхнуло. Мария подскочила на кровати, судорожно схватившись за простыню: в голове почему-то крутились мысли о пиратах, напавших на них, и о столкновении с рифом…       — Что случилось? — спросила она у такой же испуганной Тересы, но тут дверь каюты распахнулась, впуская донью Констанцию, которая, несмотря на ранний час, уже выглядела полностью собранной и подтянутой, как генерал на параде. Темно-красное платье, отделанное черным кружевом, казалось подчеркнуто-скромным, но на пальцах блестели кольца с крупными камнями, а на груди, возле сердца, была приколота аметистовая брошь в виде виноградной лозы.       — Марибель, дитя мое, через три часа мы войдем в порт Санта-Хосе. Пришло время подготовиться.