Глава 6

«Когда ты не можешь перестать думать о человеке — это уже не случайность. Это выбор, который твоё подсознание делает за тебя.»

_______________

После разговора с Луи я стал замечать Майли ещё чаще. Или мне только казалось, что чаще. Может быть, я просто перестал прятаться от своих же взглядов. Перестал отводить глаза, когда она проходила мимо. Перестал делать вид, что смотрю в окно, когда на самом деле смотрел на её отражение в стекле. Я смотрел. Открыто. Без стеснения. Луи заметил. Конечно, заметил. Мы теперь избегали друг друга — не демонстративно, не со скандалами, а просто... отдалились. Он перестал садиться рядом со мной в столовой, перестал ждать меня после уроков, перестал писать по вечерам. Мы всё ещё здоровались, всё ещё могли перекинуться парой фраз, но между нами выросла стена. Невидимая, но твёрдая, как стекло. Я скучал по нему. По его дурацким шуткам, по его смеху, по тому, как он мог разрядить любую обстановку одной фразой. Но я не мог сделать первый шаг к примирению, потому что это означало бы отступить. А отступать я не собирался. Зейн и Найл, кажется, всё поняли, но молчали. Зейн — потому что он вообще молчаливый, и чужие драмы его не касались, пока его не втягивали. Найл — потому что он был слишком добрым, чтобы лезть не в своё дело, но достаточно чутким, чтобы чувствовать напряжение. Он часто бросал на меня обеспокоенные взгляды, но ничего не говорил. Только однажды, когда мы остались вдвоём в раздевалке, он спросил: — Всё нормально? — Да, — ответил я, завязывая шнурки. — Ты и Луи... вы не разговариваете. — Разговариваем. — Не так, как раньше. Я поднял голову. Найл стоял у шкафчиков, прижимая к груди гитару, и смотрел на меня своими голубыми глазами, в которых была такая искренняя тревога, что мне стало не по себе. — Всё нормально, — повторил я. — Просто... у каждого свои дела. Он кивнул, не поверив, но не стал допытываться. Настроил гитару, взял аккорд, и раздевалка наполнилась звуками. Я слушал, завязывая шнурки второй раз, потому что в первый завязал неправильно. Мы больше не говорили об этом. _____ Майли тем временем продолжала жить своей жизнью. Она ходила в школу, общалась с Джеммой и Найлом, иногда — с Луи. Они больше не были «вместе» в том смысле, в котором я боялся. После того первого свидания Луи не приглашал её снова. Или приглашал, но она отказывалась? Я не знал. Я боялся спрашивать. Но я видел, как они разговаривают. Как Луи улыбается ей своей самой обаятельной улыбкой. Как она слушает, наклонив голову, и иногда касается его руки — легко, едва заметно, как будто проверяет, настоящий ли он. Каждый раз, когда я видел это, внутри у меня что-то взрывалось. Я не знал, что с этим делать. Я не умел бороться за девушек. Я не умел даже разговаривать с ними нормально, без этой дурацкой игры «улыбнись — и она твоя». Потому что с Майли эта игра не работала. Я чувствовал это. Если бы я подошёл к ней с дежурным комплиментом, она бы, наверное, вежливо улыбнулась и ушла. Или, ещё хуже, поняла бы, что я такой же, как все, и потеряла бы ко мне интерес. А мне нужно было, чтобы она не теряла. Мне нужно было, чтобы она смотрела на меня. _____ В середине ноября случилась первая по-настоящему холодная ночь. Я сидел на балконе, закутавшись в плед, который стащил из маминой спальни. Дышал паром в темноту и смотрел на звёзды. Они были яркими, холодными, далёкими. Как она. Телефон завибрировал в кармане. Я достал его — треснутый экран, искореженная защитная плёнка. Сообщение от Джеммы: «Ты спишь?» «Нет.» «Можешь принести мне воды? Я в своей комнате, а вставать лень.» Я усмехнулся. Джемма умела просить о помощи так, что отказать было невозможно. Я встал, зашёл в дом, налил в стакан воды из кухонного фильтра. Поднялся к ней на второй этаж. Она сидела на кровати, обложенная подушками, с ноутбуком на коленях. Волосы растрёпаны, на лице — маска из зелёной глины, которая делала её похожей на инопланетянина. — Спасибо, — она взяла стакан. — Ты чего на улице мёрзнешь? — Не мёрзну. — Врёшь. У тебя нос красный. Я потёр нос. Он и правда был холодным. — Думаю, — сказал я, прислоняясь к косяку. — О чём? — Неважно. Джемма отставила стакан на тумбочку, сняла наушники. Посмотрела на меня — тем взглядом, который я ненавидел, потому что он видел слишком много. — О Майли? — спросила она. Я промолчал. Это было ответом. — Гарри, — она вздохнула, похлопала по кровати рядом с собой. — Садись. Я сел. Кровать скрипнула под моим весом. Джемма пахла маской и чем-то сладким — может быть, шампунем. — Она нравится тебе, да? — спросила она тихо. — Не знаю. — Врёшь. — Я не вру, Джемма. Я правда не знаю. Я никогда... — я замолчал, подбирая слова. — Я никогда не чувствовал ничего подобного. Я не знаю, как это называется. Может, это просто... внимание. Может, пройдёт. — А если не пройдёт? — Тогда я влип. Она улыбнулась. Зелёная глина треснула на её щеке. — Ты уже влип, — сказала она. — Ты просто не хочешь это признавать. — Откуда ты знаешь? — Потому что я твоя сестра. И потому что я вижу, как ты на неё смотришь. Ты никогда ни на кого так не смотрел. Я молчал. Она была права. Я знал, что она права, но признать это вслух — значило сделать это реальным. А реальное пугало меня больше, чем что-либо. — Луи тоже она нравится, — сказал я. — Я знаю. Он был первым. Он пригласил её на свидание. Он... — Это не важно, кто был первым, — перебила Джемма. — Важно, кто станет последним. Я посмотрел на неё. В её глазах — голубых, как у отца — была такая серьёзность, что я вдруг понял: она выросла. Моя маленькая сестра, которая когда-то плакала из-за сломанной куклы, теперь даёт мне советы о любви. — С каких пор ты стала такой умной? — спросил я. — Всегда была. Просто ты не замечал. Она улыбнулась, и я улыбнулся в ответ. Ямочки на щеках — у меня от улыбки, у неё от маски, которая трескалась. — Иди спать, — сказала она. — Завтра рано вставать. — Ты тоже. Я встал, направился к двери. На пороге обернулся. — Джемма? — М? — Спасибо. Она кивнула, уже надевая наушники. Я вышел в коридор, закрыл за собой дверь. В своей комнате я долго стоял у окна, глядя на звёзды. Они уже не казались такими далёкими. ____ На следующий день я решил действовать. Не геройски, не напористо. Просто — маленькими шагами. Я начал с того, что перестал отводить взгляд. Когда Майли проходила мимо, я смотрел на неё. Не пялился, нет — просто смотрел. Встречался с ней глазами на секунду, две, три. Она замечала. Сначала удивлялась, потом — привыкла. Иногда она кивала. Иногда улыбалась — той осторожной улыбкой, которая появлялась, когда она была не до конца уверена, что ей рады. Я начал здороваться первым. Раньше я только кивал или отвечал на её приветствия. Теперь я сам говорил «привет, Майли», когда видел её в коридоре. Голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. Она отвечала. Всегда. И иногда добавляла что-то — «как дела?» или «холодно сегодня, да?». Я отвечал коротко, боясь сказать лишнего. Я стал замечать её привычки. Она всегда носила с собой маленькую бутылочку духов — сладких, ванильных, и каждые пару часов обновляла запах, брызгая на запястья и за уши. Я видел это однажды в столовой, когда сидел за соседним столиком. Она делала это быстро, почти незаметно, будто стесняясь. Она никогда не ела яблоки — только приносила их в школу и уносила обратно домой. Я спросил у Джеммы, почему. «Говорит, что в Майами яблоки были слаще, а здесь какие-то кислые», — ответила Джемма, пожав плечами. Она писала что-то в маленьком блокноте на переменах. Не в телефоне, а именно в блокноте — чёрном, потёртом, с резинкой. Она писала быстро, иногда зачёркивая, иногда перечитывая написанное с лёгкой улыбкой. Я не знал, что это — дневник, стихи, списки дел. Но мне нравилось смотреть, как она водит ручкой по бумаге, чуть наклонив голову. Я запоминал эти детали, как будто они были важны. Как будто они могли помочь мне понять её. Или — помочь ей понять меня. _____ Однажды после уроков я задержался в школе. Зашёл в библиотеку, чтобы вернуть учебник, который брал у Лиама. Лиам ждал меня у входа, сказал, что ему он пока не нужен, но лучше пусть лежит у меня. — Ты не видел Майли? — спросил он, когда я отдал книгу. — Нет, — сказал я. — А что? — Она сказала, что будет ждать меня у выхода, а её нет. Может, ушла с Джеммой. — Может быть. Я вышел из библиотеки и пошёл к главному входу. И увидел её. Она сидела на скамейке в холле, смотрела в окно, и на её лице было такое выражение, будто она ждала кого-то, кто не придёт. Рядом с ней лежал раскрытый учебник, но она не читала — просто смотрела на дождь, который барабанил по стеклу. Я остановился. Не знал, подходить или нет. — Гарри? — она заметила меня. — Ты кого-то ищешь? — Нет, — сказал я, делая шаг вперёд. — Но тебя ищет Лиам. — О, — она улыбнулась, закрыла учебник, сунула его в рюкзак. — Сказала ему, что буду ждать у входа, а сама... — Засмотрелась на дождь? Она подняла на меня глаза. В них было удивление — не то чтобы я угадал, а то, что я вообще заметил. — Да, — сказала она. — В Майами дожди другие. Тёплые. Летние. А здесь... — она посмотрела в окно, — здесь дождь как будто грустный. — Это Англия, — сказал я. — Мы тут все грустные. Она засмеялась. Тихо, но искренне. — Ты не грустный, — сказала она. — Ты... другой. — Какой? Она задумалась. Постучала пальцем по подбородку — привычка, которую я ещё не замечал. — Ты смотришь так, будто всё время думаешь о чём-то важном. Или будто хочешь что-то сказать, но не говоришь. Я посмотрел на неё. На её веснушки, которые сейчас, в жёлтом свете ламп, казались почти золотыми. На её глаза, большие, тёмные, в которых отражался свет. На её губы, чуть приоткрытые, будто она тоже хотела что-то сказать, но не говорила. — Может быть, — сказал я. — Может быть, я хочу сказать, но не знаю как. Она кивнула, будто поняла. — Я тоже иногда не знаю, как сказать то, что хочется, — сказала она. — Поэтому пишу. — В блокноте? Она удивилась. — Ты видел? — Иногда. На переменах. Она покраснела. Чуть-чуть, едва заметно, но я увидел — на щеках, прямо поверх веснушек, выступил румянец. — Это... это личное, — сказала она. — Не для чужих глаз. — Я не смотрел то, что ты пишешь, — сказал я быстро. — Просто... видел, что ты пишешь. Она смотрела на меня, и в её взгляде было что-то новое. Не страх, не недоверие. Интерес. — Тебе пора, — сказал я, кивнув в сторону двери. — Лиам ждёт. — Да, — она встала, закинула рюкзак на плечо. — Спасибо, что сказал. — Не за что. Она сделала шаг к выходу, потом остановилась, обернулась. — Гарри? — М? — Ты... ты сегодня первый раз сказал мне больше двух слов. Я улыбнулся. Ямочки на щеках — я чувствовал их. — Буду стараться, — сказал я. Она улыбнулась в ответ и вышла под дождь, на ходу доставая зонт из рюкзака. Я остался стоять в холле, глядя, как её фигура удаляется по мокрой дорожке. Дождь барабанил по крыше, по окнам, по моему сердцу. Я сделал первый шаг. Маленький, неуверенный. Но я сделал его. И это было лучшее чувство, которое я испытывал за последние годы. _____ Вечером я сидел в своей комнате и прокручивал в голове наш разговор. Каждое слово, каждый взгляд, каждую паузу. «Ты смотришь так, будто всё время думаешь о чём-то важном.» Она заметила. Она заметила то, что никто не замечал. Или никто не говорил. Я смотрел в потолок, считал трещины. Их всё ещё было три. — Она заметила, — сказал я вслух, и голос прозвучал глупо в пустой комнате. Но мне было всё равно. Я улыбался. Ямочки на щеках не исчезали. Я лёг спать и впервые за долгое время уснул без сигарет. Мне снилась она. Сидящей на подоконнике, с веснушками, которые светились в темноте. Я проснулся с улыбкой.