Чтение по ролям

      Саша пронеслась по коридору и выскочила, вывалилась на пожарную лестницу. Город подхватил её звуками суеты и приятной вечерней прохладой — как в объятия. Глаза затопило предзакатным сиянием неба, поэтому высотки вокруг слились в плоские чёрные силуэты, смотрящими на неё пустыми глазницами электрических засветов.       Схватившись за перила, девушка мгновение выжидала, прислушиваясь, и, только убедившись, что за захлопнувшейся дверью не было чьего-нибудь назойливого преследования, смогла измождённо вздохнуть.       Каждый раз мысль о том, что, она, кажется, неплохо справляется, срабатывала как порча. Мгновенно притягивалось что-то, что выводило её из равновесия: очередная неаккуратная шутка Конни; искренняя, но раздражающая своей сердобольностью ужимка Микасы; или вот, как сейчас, безжалостная прямолинейность Эрена:       — Ну тебе ли жаловаться! У скольких и таких возможностей нет?..       Да, конечно, она это понимала. Головой Саша Браус прекрасно понимала, что быть востребованной — это уже большая удача! Но!..       Больше двух лет прошло с завершения «Атаки титанов». Оглушительный успех франшизы вознёс их на самый гребень популярности. Километры красных ковровых дорожек, каскады премий, интервью, вечерние шоу!.. И, конечно, новая работа. Каждому своя.       И Саша тоже не жаловалась на количество предложений. Оно, может, не шло ни в какое сравнение с тем, что обрушивалось на актёров первого плана вроде Эрена с Микасой и Армином, но Саше хватало. А иногда, как сейчас, даже казалось, что и это уже слишком, что она не выдерживает…       Ведь вот уже больше десяти лет как Саша Браус оставалась заложницей своей героини. Сильной, смелой и умелой, но бесхитростной забавной деревенщины, «картофельной девки». Образ и судьба на экране были такими яркими, что заслонить их казалось невозможным. Иногда вовсе чудилось, что краски эти въелись в её кожу навсегда…       С Конни они как какой-то заправский комедийный дуэт по второму и третьему кругу обходили все юмористические шоу на телевидение. Вяло шёл второй сезон кулинарной передачи, где она вынуждена была с восторгом давиться всем, что приготовят её гости. А если ей случалось в компании остального каста обронить серьёзную мысль об актёрской игре, сценарии или режиссерских решениях, то приходилось наблюдать, как та тонет в подколах коллег и ведущих.       Дочь театральных актёров, всё детство которой прошло у сцены, под сценой, на сцене... Это была единственная жизнь, которую Саша знала и которую обожала. К десяти годам её без колебаний приняли во взрослую мастерскую. Вовлекали в обсуждения сложных пьес без скидок на возраст. Как всех умиляли её энтузиазм и серьёзность в начале съёмок! Девчушка ссылается на Бертольда Брехта, выстраивая свой дурашливый образ, ну не милота ли?.. Кто же знал, что эта машина разгонится так, что всё будет ехать лишь благодаря тому, насколько надёжно каждый винтик окажется закреплён на своём месте, насколько будет заточен, насколько будет крепким.       Теперь ей было почти двадцать три, а чувство творчества, кажется, бессильно сыпалось из рук. В зацикленном водовороте не осталось места для вдумчивого ремесла, для философских поисков…       Тем более, чего уж тут, придаваться таким поискам среди ровесников на площадке ей всегда было нелегко. Никто из них до этого не был актёром. А теперь, посмотрите-ка на них: «Тебе ли жаловаться?..»       Саша фыркнула и рассеяно выудила из кармана куртки полупустую пачку сигарет. Она потянула одну губами прямо из коробки, но в этот же момент с досадой поняла, что у неё нет зажигалки. Обычно стреляла у Конни или Жана…       За спиной вдруг щелкнуло с характерным шипением.       Саша обернулась и увидела на лестнице громоздкую фигуру, не заметить которую можно было, наверное, только в той горячке, в которой она и вылетела из студии. Кенни Аккерман сидел на ступеньках в пол-оборота, спиной привалившись к стене. Огонь протянутой им зажигалки выхватывал сухое без единой эмоции лицо.       — А, — сигарета жалко прилипла к нижней губе Саши, готовая упасть. Но девушка спохватилась: подцепила фильтр пальцами, потянулась. — Спасибо.       В другой руке Аккерман держал книгу в мягкой обложке. Завёрнутая одной стороной она казалась просто крошечной в большой ладони мужчины. Но узловатые пальцы на нежной бумаге на удивление не казались грубыми, а лежали мягко и почти изящно.        «Чайка» — рассмотрела Саша название на корешке в тусклом свете лампы над лестницей.       Удивившись, она не удержалась и насмешливо взглянула Кенни в лицо. Казалось, ни один мускул на нём не поменял безэмоционального положения, но в том, как мужчина вернул в нагрудный карман рубашки зажигалку и опустил снова взгляд в книгу, Саше почудилась улыбка.       Кенни Аккерман не мог быть большей противоположностью своего экранного образа. Угрюмый и нелюдимый, он появлялся на площадке исключительно для своих дублей, почти не участвовал в общих попойках и вообще мало общался с кем-либо из команды. Но окружающие и не настаивали…       Шутки ли: собственный племянник увёл его молодую жену ещё на съёмках первого сезона... Из их развода тогда раздулся большой скандал. Никому бы и в голову не пришло, что режиссёр после такого предложит Кенни роль. Ещё более фантастическим казалось то, что мужчина на неё согласился.       Затягиваясь, Браус украдкой следила за тем, как он перелистывает страницу. Большой профессионал и признанная звезда. В молодости он сыграл серийного убийцу в сериале, который именно благодаря его незаурядной игре приобрёл огромную популярность. На долгие годы после Кенни Аккерман застрял в похожих амплуа, сросся с ними. Правда, благодаря талантливым воплощениям и трудоголизму он стал просто-таки живым учебным пособием по ролям такого плана. Никто и нынче не смог бы переиграть то, что он создал за те годы. Потом он как-то тихо сошёл с передовой, ушёл в тень, изредка мелькал в бульварной прессе и не самых праймовых токшоу. Но вот, яркое возвращение.       Личная жизнь его может быть и рухнула, но профессиональная — возродилась как феникс. Правда, опять и снова: саркастичные, грубоватые мужики в декорациях гротескного экшена — единственная маска, в которой его теперь все хотели видеть. И он её раз за разом надевал.        — Почему вы соглашаетесь? — обронила Саша вместе с пеплом.       — Участие в этих унылых массовых посиделках на сцене — прописано в наших контрактах по франшизе.       Ей показалось, что он прекрасно понял вопрос, но смеялся над ней. Браус шагнула от перил и приземлилась на ступеньку рядом с Кенни. Пытливо взглянула ему в лицо, вызывающе выпустив облачко дыма.       — Ради денег? — сощурилась Саша.       — Деньги — очень полезная штука. На них можно покупать другие штуки. Вроде еды. Крайне рекомендую.       Им не доводилось раньше много общаться, но таким она его и представляла. С виду закрытым, но в сдержанности этой пронизывающим собой всё вокруг. Такое возможно только от большой честности. И актёрской, и человеческой.       Саша невольно вспомнила его сцены в «Атаке»… Режиссёр знал, что делал, беря его на эту роль. А Аккерман-старший знал, на что идёт, соглашаясь. Его мастерство заключалась не в том, чтобы отыграть желание убить племянника, а в том, чтобы подавить его в себе до нужной формы. Пронзительно.       — Вы же больше этого. Как вам не жаль втискиваться в такие примитивные рамки?       Аккерман в ответ лишь хмыкнул.       Саша понаблюдала дым перед собой, и забормотала:       — «…ей кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему, современный театр — это рутина, предрассудок. Когда поднимается занавес и при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты, жрецы святого искусства изображают, как люди пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки; когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль — маленькую, удобную, полезную в домашнем обиходе; когда в тысяче вариаций мне подносят всё одно и то же, одно и то же, одно и то же, — я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг своей пошлостью» .       Она подпёрла щёку ладонью и, пригубив сигарету, меланхолично взглянула на мужчину. Он не сводил с неё глаз, и, хотя лицо оставалось неподвижным, что-то новое затеплилось в его выражении.       — Ты только не стреляйся в конце, — очень тихо, почти шёпотом, выдохнул он с улыбкой.       Саша почувствовала неуютный укол под рёбрами, а на скулах кожа заныла от ощущения румянца. Девушка выпрямилась, нарочито бодро подтянула резинку на волосах:       — В ближайшие годы меня, скорее всего, будут стрелять, потому что кого-то надо застрелить. Должна же быть у главного героя трагичная арка с преждевременной кончиной его экстравертного позитивного третьестепенного друга.       Кенни пожал плечами:       — По мне, так непочатый край работы.       Браус заметила, как ласково он отёр большим пальцем край страницы. Она вдруг не удержалась — качнула коленкой, обтянутой тонким чёрным капроном колготок, ткнулась в его.       — Так дайте какой-нибудь совет, как это вывозить…       Его взгляд замер на их соприкоснувшихся коленях. В полумраке было не понять, о чём этот взгляд, но Саша почему-то чувствовала себя верно и не смутилась, не отодвинулась. Мужчина наконец заговорил:       — В любой роли есть и все остальные. Играй каждый раз разную. Всего-то.       — «Всего-то», — она округлила глаза и тут же засмеялась.       Аккерман откровенно любовался её смехом. А у Саши внутри разливалось полузабытое чувство благодарности: ей снова не делали скидок. Ни на возраст, ни на наивность. Снова разрешали честные амбиции, видели её право на них. Пронзительно.       Она отбросила докуренную сигарету и поднялась на ноги. Потянулась и кинула взгляд на город. Вдруг преисполнилась, звонко позвала:       — «Геликон!»       Мгновение Кенни молчал, смотрел снизу вверх и, наконец, расплылся в улыбке:       — «Да, Кай».       — «Ты думаешь, что я сумасшедший».       — «Ты же знаешь, я никогда не думаю. Для этого я слишком умён».       — «Да. И всё же. Но я не сумасшедший, более того, я никогда не был так разумен как сейчас. Просто я вдруг почувствовал потребность в невозможном. — Саша наклонилась и потянула мужчину за руку, заставляя и его встать. Стоять с ней рядом. — Вещи, такие, как они есть, не устраивают меня».       — «Это довольно распространённая точка зрения», — его голос приятно вибрировал над ней.       — «Верно. Но я не знал этого раньше. Теперь знаю. Этот мир, такой, как он есть, невыносим. Следовательно, мне нужна луна, или счастье, или бессмертие, что угодно, пусть даже безумие — но не от мира сего».       Если бы не морщины, изрезавшие его лицо, Саша могла поклясться, что перед ней юнец — так блестели у Кенни глаза:       — «В историю, Калигула, в историю!»       Эта пьеса Камю всегда была её любимой, и Саша знала её всю наизусть, поэтому захихикала:       — Вы пропустили немного, маэстро. И это моя реплика.       — Я — твоё отражение, Калигула. — Он мягко повернул её за плечи к двери и подтолкнул. — Пошли, скоро начнётся второй мотор.