Глава 1

В начале своего изгнания Андриас большую часть времени был один. Бартли, Брэнсон и Блэр (или, как она любила их называть, Трипл Би) отбывали наказание в другом месте.   Джо Спэрроу хочет проводить много времени в Уортвуде (благодаря своему плодотворному увлечению улиткой семьи Плантар), поэтому у Марси не было возможности сразу же отправиться на окраину, где сейчас проживает бывший король.   И долгое время Марси это почти не волновало. Потому что ей потребовались годы душевных страданий, чтобы преодолеть боль, связанную с ним. Потребовалось много времени, чтобы снова стать уязвимой. Постоянно висевший над ней страх быть преданной (в разных смыслах) заставлял её до сих пор не научиться доверять другим.   Что касается Джо, то меньше всего ей хотелось отнимать кого-то из семьи. Она довольствовалась бы общественным транспортом: поездками на такси-улитках, поездками на муравьях, полетами на летучих мышах-комарах...   Её собственные дела не были лёгкими для отдыха, но Марси никогда не любила тратить время на рутинные задачи. Перестройка политической системы для предотвращения новых восстаний заняла несколько лет, но она не давала ей скучать, и это долгое время оставалось для неё приоритетом.   «Думаю, можно сказать, что это потому, что я, по сути, установила прочный мир между тритонами, лягушками и жабами, предоставив им равные возможности на всей территории страны», — скромно объяснила Марси продавцу за прилавком с буггаккино.   И хотя потребовалось некоторое время, чтобы эта новость распространилась по всей Амфибии, несомненно, ситуация менялась к лучшему.   Конечно, она не могла всего этого добиться собственными силами. (Или, может быть, и могла бы, но в какой-то момент ей понадобилась бы хоть какая-то отговорка, чтобы поговорить с Андриасом…)   Она обратилась к нему за советом о том, как разработать безотказный политический план. И хотя он явно колебался по этому поводу, он все же дал свой лучший совет. (Марси старается игнорировать тот факт, что это, вероятно, было лишь попыткой успокоить ее и избавиться от нее.)   Для девушки её возраста быть в центре внимания имело свои преимущества. Всемирное почитание чудесным образом укрепило её самооценку. Не говоря уже обо всех бесплатных подарках. Из всех подарков ей больше всего нравилась скрипка ручной работы из Нью-Ньютопии, на которой она любила играть любимую песню Джо Спэрроу во время их визитов. Её сердце таяло, когда его дети от Бесси (или как там их зовут?) выучили мелодию и смогли подпевать.   Вскоре после переустройства Уортвуд стал популярным местом отдыха. Главной туристической достопримечательностью того времени была встреча с героиней «Амфибии», Энн Бунчуй. Здесь также жили молодожены Оливия и Юнан, которых Марси назначила высокопоставленными лицами нового правительства Амфибии.   После окончания срока полномочий Тоадстула на посту мэра по всей долине разразилась безумная предвыборная кампания. Оказалось, что его помощник Тоади был именно тем человеком, который нужен был на этой должности с самого начала.   В шестнадцатый день рождения Саши, Марси осознала, что действительно отдаляется от своих девочек.    На ней было красивое платье, а волосы были длиннее, чем когда-либо в средней школе.   В ее глазах, когда она смотрела на Грайма, мелькнул небрежный, но отважный блеск. Это напугало Марси, ведь когда такое случалось?   Внутри Марси вспыхнуло горькое, белое пламя боли. Почему-то это ощущалось как предательство. Это было настолько странно, что в каком-то смысле имело смысл. Все, что она могла сделать, это наблюдать, потому что, конечно же, так и должно быть. Как она раньше не замечала этих знаков?   То же самое можно сказать и о Сприге и Энн. Марси может судить об этом по той безграничной любви и сияющему, как бриллиант, восхищению, которые они испытывали друг к другу.    Они прошли такой долгий путь, а она просто стоит здесь совершенно случайно.   Она ничего не чувствовала в кончиках пальцев. Возможно, это просто потому, что с этими перчатками платье выглядело лучше. Но сейчас — пока она наблюдала, а они этого не замечали, — она чувствовала, что перчатки или нет, это ничего не изменит.   Марси теперь понимает, что упустила всё . Она подслушивала, как расцветает цветок любви, и до сих пор этого не замечала.   (И она задается вопросом, как это повлияло на ее чувства к Андриасу.) К двадцати годам Андриас успел собрать огромные урожаи.   Он отталкивал её годами, но она упорно пыталась достучаться до него.   «Если хочешь, я могу это зашить. Это совсем не проблема. Я могу отнести это к одной швее, которую знаю, и она быстро все починит!» — настаивает она, имея в виду его потрепанную шаль.   Он повернулся в сторону, откуда доносился её голос, с невозмутимым выражением лица. «Знаешь, я тут слышал об одних жабах, которым нужно заново переустроить правительство в их баронстве. Почему бы тебе не пойти и не подоставать их?»   ***  «Это требует серьезного ремонта», — задумчиво произнесла она, проводя пальцами по потрескавшемуся металлу его бицепса, когда он сел отдохнуть. Края зазубренные, изношенные и немного ржавые. Там торчат потертые провода, красные и синие, которые нуждаются в замене. «Знаешь, младшая Плантар, Полли , кое-что понимает в сварке».   «Спасибо, но мне придётся вежливо отказаться от предложения», — сказал он без особого интереса, явно смущённый прикосновением, и отошёл от неё.   С помощью своего верного боевого молота, переделанного в трость, он поднимается на ноги (или на единственную оставшуюся) и приступает к другому делу, на которое она не обращает внимания.   Она ходит за ним повсюду, предлагая свою помощь в самых обыденных делах. Во всем, что ей приходит в голову. Во всем, чтобы хоть на секунду расположить его к себе.   Она так отвлеклась, что не поняла, как у него оказался садовый шланг. Ей стало немного неловко, когда она заметила, что он терпеливо ждал, пока она закончит говорить. Когда она наконец закончила, он спросил:   «Не могла бы ты включить эту старую штуковину?»   Что ж. Конечно, это совсем другой настрой, чем раньше. Но, хотя она и удивлена, она по глупости готова помочь. «О! Конечно!»    Она поспешила к водозапорной пробке. Это довольно ненадежное устройство: неисправный робот-лягушка, в котором, похоже, происходит что-то неладное с канализацией.   Из-за ржавчины ей приходится приложить немало усилий, чтобы повернуть его, но, когда ей это удаётся, она с улыбкой оглядывается на него.   (Но слишком поздно становится понятно, почему Андриас направил шланг прямо на неё, когда мощная струя воды сбила её с ног.)   Измученная и промокшая, Марси слегка дрожит. Она слышит довольный смешок Андриаса, поливающего посевы где-то неподалеку.   ***  Именно во время визита на ферму Плантеров она больше всего боится тех горьких чувств, которые копились у нее по отношению к Энн.   (Потому что, если бы она правильно сопоставила собранные ею фрагменты информации о вторжении, то именно Энн была бы причиной того, что Андриас разваливается на части.)   Она это прекрасно понимает. Это даже глупо. У неё нет права так думать. Её там даже не было, в конце концов!   Но Марси не уверена, что предпочтет: оказаться в тисках Ядра Земли или бороться за предотвращение вторжения. У всех остальных, казалось, было предостаточно причин питать неприязнь к Андриасу. Она хотела, чтобы этого было как можно меньше.   (Потому что ей потребовалось вспомнить месяцы, проведенные в ловушке в самой маленькой комнате сознания Ядра, чтобы найти виновника ее сильной клаустрофобии. Не говоря уже о посттравматическом стрессовом расстройстве после ножевого ранения. Учитывая ее недавние попытки достучаться до него, она определенно не хотела никаких дополнительных причин сдерживаться.)   Но это не вина Энн, что он отказался от восстановительных процедур и имплантатов. И Марси это тоже не касалось.   (Как бы сильно она этого ни желала для него.)   ***  Марси не дура. Она знает, что она одиночка. И к этому моменту она уже смирилась с этим.   Именно из-за страха перед надвигающимся одиночеством она и оказалась в Амфибии. Но, видя, что у её друзей всё равно сложилась жизнь, не включающая её в свои планы, казалось, что это проклятие преследует её повсюду, даже в новых мирах.   Она слишком хорошо узнает его замкнутость. И это было настолько интригующе, что она отказывается от своего замкнутого мирка, чтобы изучать Андриаса в его окружении.   И дело было не в недостатке знакомых или социальных контактов. Посетители довольно часто приезжали на его плантацию, чтобы послушать его рассказы о средневековых амфибиях.    О нет. Дело было в отсутствии чувства связи с другими людьми.   Потому что, несмотря на то, что когда-то у него были толпы верных, обожающих его подданных, она понимала, что его одиночество было изнурительным.   (Такого рода, как то, которое она часто испытывала.)   Поэтому в другой день она спросила его: «Тебе здесь когда-нибудь бывает одиноко?»    Возможно, было немного бестактно задавать этот вопрос так внезапно. Возможно, было невежливо подходить к теме с той же деликатностью, что и у носорога. Но такие вещи никогда не были сильной стороной Марси.   Андриас не прерывает свою полевую работу. Марси следует за ним повсюду, оставаясь рядом, как насекомое. (И время от времени помогает с мелкими задачами, чтобы доказать свою полезность.)   «Я не понимаю, в чём тут важность», — это всё, что он смог ответить.      (Однако это был более красноречивый ответ, чем всё, что он мог бы сказать напрямую. В нём тайно отражался страх перед вопросом; ужас перед размышлениями о том, что он означает.)   ***  Ей не хватало их вечерних прогулок по королевской колоннаде после его многочасовых встреч, посвященных налаживанию дипломатических отношений.   И банкеты.   Банкеты всегда были очень дружелюбными мероприятиями. Изящные тритоны, связанные за руки, расхаживали по мраморным полам. Аромат ньютопийских закусок витал в воздухе, когда их подавали на серебряных подносах. Андриас всегда следил за тем, чтобы повара приготовили для Марси что-нибудь освежающее без улиточного эля.   К тому времени, когда Марси пришла к власти короля, в королевстве, несомненно, произошли значительные изменения в его системе и функционировании.   Но это не сразу изменило того факта, что в ее личных покоях было немного одиноко. Она часто просыпалась раньше всех, наблюдая, как стрекозы слетаются к восходу солнца, и готовясь к своему следующему приключению с кадетами.    В её учебниках истории всегда рассказывалось о строгой и требовательной иерархии. После прибытия в Ньютопию контраст с этими ожиданиями доставлял ей мечтательное удовольствие при любой возможности.   (У короля Андриаса была улыбка на лице и безудержный громкий смех, которого она не слышала много лет.)   Не говоря уже о том, что этот здоровяк был полным придурком. Он был невероятно добрым человеком. Каждый раз, когда ей хотелось рассказать о своих друзьях, он всегда выслушивал и утешал её.   (Даже когда плакать было единственным, что она могла сделать.)   Они могли часами разговаривать обо всем на свете: от сходства между своими отцами до самых великолепных сезонных созвездий Амфибии.   Её чувства подобны чувствам стрекозы, попавшей в паутину, паук которой, предназначенный её съесть, умер давным-давно.   (Она понимает, что никто не придет, чтобы положить этому конец.)   …И ей не хватает тех времен, когда Андриас был ее мудрым спутником. Своего рода доверенным лицом. Потому что, хотя все наблюдавшие видели в этом ее «сближение с королем», она всегда боялась, что все было совсем не так.   Он заставил её почувствовать себя чем-то большим, чем просто блудной дочерью обычной земной семьи.    Но ведь ей было свойственно тосковать по чему-то в десять раз больше себя, не так ли? (И жертвы таких тосков не ограничиваются фантастической приключенческой жизнью, полной бесконечных ликуний, и уж точно не возражали против короля гигантских тритонов.)   Глядя на него, она понимает, что он хочет оставить эти воспоминания в прошлом.   ***  «Нет оправдания тому, что я сделал. Иначе я бы не был в этих цепях…» — сказал он равнодушно. — «Наконец-то меня задержали, чтобы я искупил свои преступления. Ты , Марси, должна быть рада».   Он отвернулся, и она поняла, что ему не стало лучше после того, как он ей это дал понять.   (Вот оно. Это и есть барьер.)   Его мучительное чувство вины. И он до сих пор боится его, убегает в страхе, даже спустя столько лет.    Она смотрела на него, внезапно потеряв дар речи.    И тогда она рассердилась.   «Я месяцами была заперта в голове Ядра. Я знаю эти голоса. Я знаю, какие мерзкие и агрессивные вещи они говорили», — ехидно напомнила она ему. «Я знаю, что ты не руководствовался собственными амбициями, когда делал все это».    Когда он опустил руку, чтобы закопать еще одно семя, она положила свою руку поверх его. «И я тебя тоже не боюсь».   Он замер, словно на одну ужасную секунду поверил ей.    Затем он отмахивается от нее. «Это действительно глупо с твоей стороны». ***  Учитывая, как часто она здесь бывала, она с удивлением заметила картину, прислоненную к стене его хижины, только сейчас.   Их три, прекрасно изображенные, судя по всему, гуашью. Розовая лягушка (которая, как она отмечает, поразительно похожа на Сприга), жаба, а посередине — величественный тритон, которого, как кажется Марси, она узнает.   «Кто эти ребята?»   Учитывая небольшие размеры помещения, ему не потребовалось много времени, чтобы понять, о чём она говорила. Слегка раздражённый, он остановился на довольно расплывчатом варианте.   «…Я и несколько моих дорогих друзей».    Она смотрела на это с любопытством, пытаясь разглядеть подробности, теперь, когда у нее появилось некоторое представление о ситуации. Андриас упоминал ей о своем трио еще тогда, когда был королем, но Марси и в голову не приходила мысль увидеть какие-либо доказательства.   Изображенные на картине трое немного напомнили ей ее собственное трио. Или, по крайней мере, то, частью которого она когда-то была. Они были озорными, с золотыми сердцами. Они были готовы на все ради друг друга.   Но она почувствовала что-то необычное между Андриасом и лягушкой. И единственная причина, по которой она это заметила, заключалась в том, что она видела точно такой же взгляд, которым обменялись её собственные друзья. И вот он, запечатлённый и навсегда сохранившийся в этой великолепной рамке картины. Разложившийся, потускневший и разрушающийся с течением времени.   Выражение её лица смягчилось, в нём появилась боль.    (Теперь она всё понимает.)   «Эта лягушка», — почему-то она так уверена в этом. — «Ты любил её. Правда ведь, здоровяк?»   Если бы только он понял, что его неуловимость её не обманывает.   «Почему-то смысл этих слов ускользнул от меня». Он говорил решительно (хотя и неуверенно).   Какая удивительная мысль — представить себе великого Андриаса Левиафана именно в таком свете. Даже после тысячи лет миротворчества и нескольких лет ссылки за свои преступления, он всё равно оставался всего лишь человеком.    На картине он молод. Невысокий и даже счастливый. Удивительно, как несколько тысяч лет могут изменить человека. Было почти нелепо считать их одним и тем же человеком.   Она испытывала к этому человеку такое благоговение, даже зная обо всех ужасных вещах, которые он совершил.   И она тоже не святая, но осознание этого было сродни выигрышу миллиона долларов.   Он способен любить. И он явно любил. Но, казалось, это было что-то горько-сладкое, о чём он слабо улыбнулся, хотя в его глазах одновременно читалась мучительная печаль.   «Тебе не нужно это скрывать, придурок ».   «Я почти не понимаю, о чём ты говоришь», — сказал он, пытаясь скрыть очевидное значение этих слов для себя.   «Это здорово», — мудро сказала она, слегка толкнув его локтем, но он ничуть не сдвинулся с места. «Я знала, что ты на это способен».   ***  Марси рассылает рекламные письма: три приглашения на игру «Существа и пещеры» со старыми друзьями.   Это были её курсанты из ночной гвардии: Кеттл, Фемур и Хави.    На удивление, все они отвечают на письмо. Встречаются они в очаровательной маленькой таверне в Ньютопии. Ни один из них не стал так сильно увлечен игрой, как тогда, когда она впервые познакомила их с ней много лет назад, но, как ни странно, они все равно подыгрывают ей.   (Возможно, они скучали по ней так же сильно, как и она по ним.)    Кеттл, конечно же, была той, кто высказывала все свои мнения о последствиях восстания. К счастью, она и Хави, похоже, до сих пор влюблены друг в друга, и он по-прежнему оставался более рассудительной половиной их дуэта.   Фемур теперь музыкальный гений. Он по-прежнему считал старую скрипку Марси своим самым мощным оружием. И хотя она немного износилась от многолетней игры, она все еще звучала так же величественно, как в тот день, когда она подарила ее ему.   Когда дискуссия принимает другое направление, Марси кое-чему учится.   Оказалось, что симпатия Андриаса к Марси была довольно очевидна. Будучи королём, он не был обязан скрывать свою благосклонность. Но для остальных это было лишь поводом для горечи .    В серии ворчаний и хрипов Фемур сообщает ей, что ему нравилось думать, будто Андриас испытывает к ней лишь симпатию, зная ее историю о том, как она была разлучена со своими друзьями и тайно похищена из своего мира.   Но благодаря всем практическим перестройкам, которые она провела в Ньютопии, Марси быстро продвинулась по карьерной лестнице. Ее особое отношение и высокое уважение (некоторым, хотя и с неохотой) были оправданы. А для ее команды, состоящей из аутсайдеров, внезапная смена статуса их главного рейнджера была … мягко говоря, шокирующей.   Двери тронного зала Андриаса распахнулись, и оттуда вышли Марси и сам король, посреди разговора. Раздавались смех, улыбки, банальные шутки — всё то, что Кеттл считал отвратительным.   Но присутствие короля было настолько гладким, таким мягким, словно спокойная волна на берегу, что все их смущенные реакции были лишены всякого словесного ответа. (За исключением смущенных жестов руками.)   Из-за этого у всех них накопились разные обиды. Но они хотели, чтобы она знала, что они отпустили их.   К концу сессии на Ньютопию, великий водный мегаполис, обрушился дождь. В своем полумраке он был прекрасен, угасающий свет создавал раннее освещение. Фонарные столбы в форме ракушек, выстроившиеся вдоль набережной, светились, неоновые вывески магазинов ожили, а фонтаны мягко блестели.   Марси смотрела им вслед, когда они уходили. На её лице не было улыбки, как она надеялась, а скорее подсознательное выражение вины. Она легла спать с комом в животе. Его невозможно было ощутить. Ничего не поделаешь. Она это понимает. Но, наверное, в ней всегда жила эта детская надежда, которая постоянно стремилась к счастливому концу.    За годы, проведенные здесь, она повидала почти всё, сидя на спине крылатых животных. Она исследовала осадки каждого континента, пожала руку каждому виду, наблюдала, как наступает новый день на берегах каждого водного города.   Смущало это или нет, но именно к нему ее мысли постоянно возвращались. Когда она была пьяна от тритоновой огненной воды, находилась в состоянии глубокого бессознательного состояния или в той промежуточной стадии сна.    Она не может не желать, чтобы всё вернулось на круги своя, когда она ничего не замечала. Когда он играл на ней, словно на скрипке. Когда существовали гобелены, на которых он держал головастиков и личинок на руках, глядя на людей с такой благожелательной, царственной любовью.    (Она вспомнила цвета, которыми были вышиты эти гобелены, и поняла, что он никогда не хотел причинить вреда.)   Долгое время она считала, что в молодости ей следовало быть осмотрительнее. И она написала ему так много писем; писем, которые она не осмелилась ему отдать, прежде чем он окончательно ослеп.   ***  «Что я наделала, Джо?» — так начинается сегодняшняя запись в дневнике. Прошло много лет с тех пор, как она брала в руки эту маленькую книжку, полную заметок и стикеров, на которых были изображены чудеса какой-то наивной странницы. Тогда этот мир был совершенно новым, с неизведанными горизонтами. В какой-то момент это было приключение. Но теперь это лишь постоянное, мучительное напоминание о той ужасной ошибке, которую она совершила в детстве.   (Напоминание о том образе мышления, от которого она до сих пор не смогла избавиться.)   Перечитывание оказалось не совсем тем путешествием в прошлое, на которое она рассчитывала. Она не знает, кто она. Она не знает, кем ей следует быть. Она не знает, куда идет.   И с тех пор, как она покинула Землю, именно ей приходится решать, на какие ужасные вопросы отвечать.   Энн всегда говорила ей, что единственная константа в жизни — это перемены. Но для Марси всё оставалось точно так же.   ***  «Я любила тебя », — сказала она ему. И сделала это смиренно, потому что не была уверена в его реакции. Это чувство постоянно присутствовало, но только сейчас оно наконец-то получило должное признание. «Даже после музыкальной шкатулки… Ядра… вторжения. Я все еще люблю тебя».   Честно говоря, он не знает, как на это ответить.    (Он не знает, стоит ли ему на это отвечать.)   «Марси… » — тихо отчитал он. — «Как такое вообще могло случиться?»   Ее плечи опустились.   «Единственное, чего я хотела после всего этого, — это чтобы между нами все вернулось на круги своя». Она начала ходить взад-вперед, приложив руку ко лбу. «Я надеялась, что, возможно, ты чувствуешь то же самое, потому что боялась признаться, насколько потерянной я себя чувствовала без тебя».   (Он долгое время пребывал в состоянии оглушения и молчал.) «После всех горьких уроков, которые я усвоила, я… ​​наверное, до сих пор пытаюсь смириться с тем, что не всем нужно то, чего хочу я». Она сказала: «Пожалуйста, скажи мне, чтобы я держалась от тебя подальше навсегда? Чтобы я перестала тебе усложнять жизнь?»   (Она не так сдержанно пролила слезы, как надеялась.)   И это причиняло боль, словно одну из тех вещей в жизни, которые она должна была навсегда хранить в глубине души. «Чтобы я перестала усложнять себе жизнь ?»   Когда он слышит в её голосе чувство вины, ему кажется, будто его сердце раздавили в кашу. Это он должен был бы чувствовать себя плохо. И он чувствовал себя ужасно. (Потому что это его вина, что она навсегда затерялась в тени боли. Это его вина, что её смеха так мало слышно.)   И на этот раз у него нет решения её проблем, как раньше. На этот раз не было никакой музыкальной шкатулки, за которой он следил. Не было никакого грандиозного плана. Не было никакого Флипварта.   Единственное, что уцелело в пожаре тринадцатилетней давности, — это его одиночество и скорбное молчание.   На этот раз он понимает, что у него ничего не осталось. (Ничего, кроме неё.)    «И всё же тебе удаётся меня удивлять», — сказал он, невольно.   "…Что?"   «Ты думаешь, я сильный. Но правда в том, Марси? Ты мне нужна даже больше, чем ты думаешь , что нуждаешься во мне».    Она смотрела на него ошеломлённо и безмолвно.    «И я пыталась это преуменьшить. Я пыталась убедить себя, что мне лучше быть одной, чтобы не рисковать снова причинить тебе боль. В итоге это только заставило тебя почувствовать, что ты для меня ничего не значишь, что совершенно не соответствует действительности…»   Она посмотрела на него с легким выражением раскаяния в глазах.    «Ничто из сказанного мной не сможет исправить всю ту злость, которую я причинил тебе. Но не проходит ни дня, чтобы я не сожалел по-настоящему». Он опустил голову, словно тяжесть вины внезапно стала невыносимой. «За всё ».   …И она так долго представляла себе этот момент. Как все пройдет, как она отреагирует. Когда это вообще произойдет , или произойдет ли это вообще. Не секрет, что он глубоко сожалел — хотя спустя несколько лет Марси начала сомневаться, извинится ли он когда-нибудь.   Но она не учла одного: готова ли она это услышать.   «Я … не знаю, готова ли я ответить на это…» Она села рядом с ним, обняв колени.   «Вполне справедливо». Он напрягся, почувствовав, как она устроилась рядом, и ему захотелось упрекнуть себя за то, что он так расстроился из-за ее вполне разумного ответа.   Ни один из них понятия не имеет, что сказать дальше. Как теперь действовать.   Наступает успокаивающая тишина, которую Марси робко нарушает.   «Значит… мы просто немного замкнутые люди, которые на самом деле нужны друг другу, да?» Она пытается улыбнуться и вынуждена запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него.   Он тихонько усмехнулся, испытывая жалость. Этот смех был далеко не таким радостным или громким, как тот, за который она его любила, но он все же что-то значил. (Для нее это было всё.)   «Что-то вроде того». Так они провели остаток дня, обсуждая это. И не только. Марси не осознавала, как много ей нужно было ему рассказать. Она никогда не стеснялась устраивать настоящие театральные представления. Андриас лежал на животе, уткнувшись лицом в его руку, и слушал ее оживленные пересказы. Иногда он даже задавал уточняющие вопросы или посмеивался, но они оба все еще были довольно застенчивы.   В какой-то момент она начала выщипывать осенние листья из его волос, потому что наступила весна.   А прилив стал намного спокойнее, потому что была только одна луна.   Когда она совсем устала, она позволила себе удобно устроиться рядом с ним, положив голову ему на бок и уютно свернувшись калачиком. Андриас ничуть не удивляется её напористости, как и тому, что она (очевидно) намеренно заснула именно так. Как же она чувствует себя хрупкой от облегчения. И она больше никогда не хочет говорить обо всех этих неприятностях. Они смогут двигаться дальше вместе.    И если бы у нее хватило сил сделать это предложение, она чувствует, что он был бы очень рад этой идее.   (О движении вперед.) *** «Что это за безобразие я слышу?»   «Речь идёт о трёх долговязых существах, которые чуть не уничтожили Амфибию!» — говорит одна юная лягушка.   «Да! Разве не вы их остановили, мистер Андриас?» — спрашивает головастик.   «Не совсем так, малыш, — сказал он. — На самом деле, я их не останавливал. Они остановили меня !»   Над толпой посетителей повисло недоуменное молчание.   «Хм… Похоже, необходимо обьяснить», — сказал он, осматривая окрестности в поисках чего-нибудь, что могло бы подтвердить его доводы. Что может быть лучше, чем сама девушка?   Он предложил Марси подвезти её, словно с ладони. Она с радостью согласилась.   «Смотрите! Это один из отважных героев, которые помогли спасти наш любимый мир от вечного уничтожения!»   Собравшиеся вокруг лягушки, тритоны и жабы были ослеплены.   Марси была в восторге. На седьмом небе от счастья. Она чуть не упала, подпрыгивая, чтобы обнять его, прижимаясь к его лицу всем телом. (Было ли это самым грациозным поступком? Вряд ли. Но это был единственный способ обнять такого крупного парня.)   Он улыбнулся. Это была беззаботная, радостная, по-детски непосредственная улыбка.   Увидев это, Марси прищурилась от широкой улыбки, появившейся на её губах. Она не смогла сдержать радостного смеха. (На самом деле, она даже не пыталась. Это была та самая глупость, которая происходила только между ними двумя. И как же она по этому скучала!)   «Помоги мне, пожалуйста! В конце концов, это не я мчался сквозь космос», — уговаривал он, апеллируя к ее героическому самолюбию.   С горящими глазами она пришла в ярость. «Ещё бы!»   Когда он отпустил её, она, излучая поразительную, восторженную энергию, заявляя о себе толпе.   «Держитесь крепче, маленькие головастики! Это будет самый безумный урок истории, который вам когда-либо рассказывали!»