Я больше не верю лицам

Есть такая усталость, про которую не скажешь просто "я задолбался". Хотя, казалось бы, чего мудрить, именно это и есть. Но нет. Тут утомление другого сорта. Старое. Глубокое. Как сырость в стене. Снаружи ещё можно обои подклеить, картинку повесить, мебель передвинуть, гостей позвать, чай налить, даже пошутить вовремя, а внутри уже темнеет, крошится, пахнет плесенью и чем-то давно замолчавшим. Вот так и с людьми. Смотришь на человека, и у него всё на месте. Голос правильный. Лицо собрано. Реакции выверены. Он даже смотрит как надо - с участием, с пониманием, с аккуратной дозой тепла, чтобы не напугать. Всё в нём устроено так, чтобы не дать лишнего, не выдать слабого места, не подпустить слишком близко и, упаси господи, не показаться нелепым. И ведь работает. Мир это любит. Мир вообще обожает хорошо упакованное. А я уже не могу. Меня от этого аккуратного человеческого оформления мутит. Потому что за ним почти всегда одно и то же. Не тайна даже. Не мрак. Не трагедия. Было бы проще, если бы трагедия. Там хотя бы масштаб. А тут чаще какая-то мелкая, сухая опустошённость. Будто внутри не жизнь, а склад забытых вещей. Старые обиды без ярлыков. Невысказанные просьбы. Непрожитые чувства. Страх быть смешным. Страх быть ненужным. Страх оказаться слабым. Страх захотеть слишком много. И поверх всего - аккуратная крышка. Чтобы не выплеснулось. Чтобы не пахло. Чтобы можно было жить среди других таких же аккуратно закрытых контейнеров и называть это зрелостью. Иногда хочется рассмеяться. Не весело, конечно. Так, по-больному. Потому что ведь все всё понимают. Все. Каждый видит, как другой играет, прячется, выравнивает голос, подчищает реакцию, натягивает на себя что-то подходящее к случаю. Видит - и делает то же самое. И никто не первый. Никто не хочет быть тем идиотом, который вдруг окажется живым среди хорошо организованной мертвечины. Живой ведь сразу уязвим. У живого голос дрогнет. У живого взгляд задержится. У живого рука не туда ляжет, слово сорвётся не по протоколу, боль вылезет не в том месте. А это непорядок. Это уже опасно. Это уже некомфортно. Так что лучше быть гладким. Гладким и внутренне мёртвым. Очень удобно. Очень современно. Молодцы, конечно. Аплодисменты пластмассовыми ладонями. И вот я хожу среди этого всего годами. Смотрю. Слушаю. Иногда отвечаю. Иногда даже вполне удачно. Научился, чего уж там. Жизнь дрессирует быстро, особенно если ты не дурак и однажды понял, что искренность без меры дорого стоит. Сначала с тебя за неё просто сдирают кожу. Потом - привычки. Потом - надежды. Потом ты уже сам экономишь на лишнем движении души. Так надёжнее. Так тише. Так меньше шансов, что тебя снова заденут там, где ещё осталось что-то живое. Только беда в том, что это "что-то" тоже не железное. Оно устает. Съёживается. Замолкает. Прячется уже не от других - от тебя самого. И однажды ты ловишь себя на страшной вещи: ты больше не ждёшь от людей ничего настоящего. Вообще. Ни дружбы без задней мысли. Ни нежности без контроля. Ни доброты без выгоды. Ни честного слова без внутренней страховки. Ты слышишь человека и заранее знаешь, где он врёт, где недоговаривает, где прикрывается опытом, где умничает от трусости, где шутит, чтобы не признаться, что ему плохо. И эта точность не радует. От неё только ещё тоскливее. Потому что значит - глаз уже привык к пустоте. А пустота, между прочим, очень настырная дрянь. Она не сидит тихо внутри человека. Она вылезает наружу. Через взгляд. Через паузу. Через вежливость. Через идеально подобранные фразы. Через то, как человек слушает тебя, уже прикидывая, как выгоднее ответить. Через то, как он касается - будто ставит подпись, а не касается. Через заботу, в которой нет тепла. Через улыбку, которая существует отдельно от глаз. Через это вечное "всё нормально", сказанное голосом давно выгоревшего помещения. И всё бы ладно. Ну пусто и пусто. Мало ли что в людях пусто. Во мне тоже, наверное, полкомнаты давно вынесено. Но иногда, в самые дурные минуты, приходит мысль, от которой хочется сесть где стоишь. А вдруг не везде пусто. А вдруг я просто отвык верить. А вдруг за этой отрепетированной интонацией, за этим сухим самоконтролем, за этой будто бы безупречной собранностью кто-то всё ещё дышит, ждёт, боится, не умеет подойти, не знает, как начать без защиты. А я прохожу мимо, потому что уже заранее устал. Потому что мне проще решить, что там очередная оболочка, чем рискнуть и ошибиться в обратную сторону. Вот это и жрёт. Не разочарование даже. С ним всё понятно. Оно прямое, как табуретка. А это другое. Это когда ты уже почти махнул рукой на людей, но всё ещё почему-то всматриваешься. Как идиот. Как человек, который много раз обжигался о чужую вылизанную пустоту, а потом всё равно цепляется взглядом за какое-нибудь неловкое молчание, за лишнюю секунду в голосе, за усталый жест - и думает: подожди. Может, тут есть кто-то. Может, не показалось. Может, тут не один пластик. И сразу хочется выругаться. На себя в первую очередь. Потому что надежда в моём возрасте - это уже не романтика, а дурная привычка. Очень глупая. Очень липкая. Никакой пользы. Один внутренний сквозняк. Я устал от людей, которые так тщательно берегут своё внутреннее небытие. Устал от этой выправки, от социальной косметики, от осторожности, возведённой в добродетель. Устал от того, что почти каждый разговор похож не на встречу, а на обмен тщательно отредактированными версиями себя. Устал от собственных усилий тоже. От того, как сам держу лицо. Как вовремя закрываюсь. Как не даю себе ни резкости, ни слабости, ни глупой человеческой прямоты. Всё умею. Всё освоил. Поздравляю! Осталось только понять, зачем мне эта безупречность, если в ней дышать нечем. Наверное, самое страшное случается не тогда, когда тебя обманывают. И даже не тогда, когда предают. К этому, как ни дико, тоже можно приспособиться. Нет. Самое страшное - это когда ты однажды замечаешь, что перестал ждать от жизни живого отклика. Что заранее готов к пустому звуку. К аккуратной имитации. К нормальному, приличному, безупречно безопасному ничему. Вот тогда внутри и начинается камень. Не в одну секунду, конечно. Медленно. День за днём. Разговор за разговором. Взгляд за взглядом. И ты ещё двигаешься, что-то делаешь, на что-то отвечаешь, даже смеёшься иногда вполне похоже. А внутри уже оседает тяжёлое, глухое: ну да, конечно. Ну а чего ты хотел. Ну вот так. Иди дальше! Но я, видно, до конца всё-таки не вымер. Иначе почему меня до сих пор это бесит. Почему до сих пор хочется, чтобы кто-нибудь хоть раз перестал быть аккуратным. Хоть на минуту. Хоть в одном слове. Не красиво. Не правильно. Не удобно. А по-настоящему. С трещиной в голосе, с дурацкой правдой, с собственной живой неловкостью. Чтобы не этот вечный хорошо отрепетированный человек, а просто человек. Помятый. Неуверенный. Настоящий. Наверное, это и есть моя последняя глупость. Или последняя роскошь. Не знаю. Но я всё ещё смотрю на людей не до конца как на мебель. Хотя, видит бог, поводов перестать у меня было достаточно.