Часть 1

Я узнал, что буду делить жилой модуль с Евой Стратт, лишь тогда, когда уже держал в руке зубную щетку. Для моей жизни на Байконуре это было в самый раз. Щетка была синей. Одноразовой. Из тех, что выдают, когда кто-то решил, что ты никуда не денешься в ближайшее время, и не хочет, чтобы ты жаловался на отсутствие гигиены. Я стоял в узком коридоре жилого блока с вещмешком в руке и пялился на единственную кровать так, словно она меня лично предала. Одна кровать. Один стол. Один стул. Одна дверь с биометрическим замком, который тихонько урчал – словно был доволен собой. — Временно, — произнесла Стратт у меня за спиной – спокойно, как сама гравитация. — На две недели. Я обернулся. Она уже сняла пальто и повесила его на единственный крючок у двери. Разумеется, крючок она застолбила за собой. Это не было проявлением территориальности – лишь рациональности. Ева Стратт не делала лишних движений. — Понятно, — сказал я. И слишком усердно закивал. — Временно. Этот модуль не был рассчитан на двоих. Он предназначался для одного очень важного человека, которому требовалось спать поближе к стартовому комплексу и которому для этого не требовались никакие излишества. Тонкие стены, чуть подрагивающие от гула генераторов и далекого грохота техники. Она объяснила мне причину тем же тоном, каким обычно растолковывала политикам основы орбитальной механики: «переклассификация режима безопасности», «актив непосредственной близости», «временная консолидация жилого фонда». Я понимал каждое слово по отдельности, но все вместе они никак не складывались в фразу: «ты будешь спать рядом с Евой Стратт». Ева Стратт стояла в дверном проеме, «считывая» обстановку в комнате, словно читала отчет. — Этого будет достаточно, — сказала она. Я бросил вещмешок на пол и уставился на кровать. — Она... какая-то уж больно «единственная». — Да. — Единственная – как черная дыра. — Грейс. — Я просто к слову. Она бросила на меня взгляд. — Ты слишком много надумываешь. Это было несправедливо. «Надумывать лишнее» – это же был мой фирменный стиль. В первую ночь мы относились к кровати как к демилитаризованной зоне. Я лежал на самом краю, слева. Она – на самом краю, справа. Мы лежали спиной друг к другу, с напряженными плечами – словно притворялись, что другого человека вообще не существует. Что было весьма впечатляюще, учитывая, что я ощущал жар её тела даже сквозь постельное бельё. Я уставился в стену и перебирал в уме звуки: далёкое гудение генераторов, тихий рокот вентиляции, едва слышные изменения в её дыхании. Мой мозг отказывался умолкать. «Это же Ева Стратт», — услужливо напомнил он мне. Самая могущественная женщина на Земле. А ты лежишь рядом с ней, как идиот. Ничего не произошло. Мы не прикасались друг к другу. Не разговаривали. Спали плохо. Вторая ночь прошла точно так же. На третью ночь я проснулся с рукой, обнимающей её за талию. Я замер – каждая мышца мгновенно напряглась. Её спина прижималась к моей груди – тёплая, упругая, словно она всегда здесь была. Волосы её были распущены и щекотали мне подбородок. Она дышала медленно, глубоко. Я не дышал. Осторожно, очень осторожно я попытался высвободить руку. Но вместо этого она пошевелилась, пробормотала что-то невнятное и каким-то образом придвинулась ещё ближе. — Ну что ж... — прошептал я в темноту. — Это что-то новенькое.        Она не проснулась. Однако она потянулась назад и зацепилась пальцами за мой рукав – словно хотела убедиться, что я никуда не денусь. Я пролежал так по меньшей мере час – бодрствуя, с бешено колотящимся сердцем, гадая, как вообще оказался в такой ситуации. Утром я обнаружил, что ситуация не изменилась. Она моргнула, осознала своё положение и замерла. Я прочистил горло. — Доброе утро. — Это... — произнесла она, спокойная как всегда, — не было преднамеренным. — Нет, — согласился я. Она оглядела наши переплетённые конечности взглядом инженера, оценивающего структурную неисправность. А затем сделала нечто неожиданное. Она не отстранилась. Вместо этого она вздохнула. — Это неэффективно. Я рассмеялся. Не мог удержаться. — Хочешь составить рапорт? — Нет, — ответила она. — Я хочу спать. И на этом всё закончилось. С тех пор мы перестали притворяться. Не в одночасье. Постепенно. Так же, как люди перестают пользоваться зонтами под проливным дождём. Сперва мы перестали вздрагивать при случайных прикосновениях. Затем перестали сознательно соблюдать дистанцию. В конце концов, мы и вовсе перестали пытаться. К концу первой недели это стало обыденностью. Мы чистили зубы бок о бок. Мы по очереди пользовались письменным столом. По ночам мы ложились, и она прижималась ко мне так, словно сама гравитация всегда этого хотела. Никакой неловкости. Никаких обсуждений. Лишь тихое принятие. Обнимать Еву Стратт – это было совсем не то, что я когда-либо планировал вносить в свой ежедневный график. Но всё сложилось именно так. Она спала лучше, когда ей было тепло. Я быстро это заметил. Стоило мне отстраниться, как она тут же повторяла за мной. Не намеренно – просто инстинктивно. Я делал вид, что не замечаю этого. А она делала вид, что я не делаю того же самого. — Грейс, — произнесла она однажды ночью, когда мы оба не спали, но притворялись спящими. — Да? — Ты думаешь слишком громко. — Прости. — О чём ты думаешь? Я помедлил. — О тебе. Она задумчиво хмыкнула. — Это неразумно. — Знаю. Где-то в середине второй недели я осознал: я в беде. Дело было не в физической близости. Её легко можно было объяснить рационально. Люди – социальные млекопитающие. Нам нравится тепло. По сути, это просто продвинутая термодинамика. Всё дело было в мелочах. В том, как она без колебаний расслаблялась, прижимаясь ко мне. В том, как она доверяла мне – зная, что я буду рядом, когда она проснётся. В том, как поздно ночью она спрашивала моего мнения – голосом, лишенным какой-либо официальности; просто Ева, уставшая и такая человечная. Больше всего я любил именно такие ночи. Я поймал себя на том, что с нетерпением жду отбоя. Это должно было меня напугать. Однажды ночью, когда мы лежали и слушали, как ветер сотрясает стены трейлера, она сказала: — Осталось всего три дня. — Она не уточнила, чего именно осталось всего три дня, но мы оба это знали. — Знаю. — Тебя переведут. — Знаю. Пауза. Затем, тише: — Это было... функционально. Я улыбнулся, уткнувшись лицом в её волосы. — Высокая похвала. — Я отдаю себе отчёт в том, что это не может длиться вечно. — Знаю, — повторил я. Мне очень хорошо удавалось произносить эту фразу. Чего я не сказал, так это того, что буду по этому скучать. Чего я не сказал, так это того, что, кажется, я влюблён в тебя. Я и сам не осознавал этого в полной мере – вплоть до самой последней ночи. В трейлере было темнее обычного. Скачки напряжения. Всё вокруг казалось наэлектризованным – словно воздух перед грозой. Ева автоматически прижалась ко мне: спиной к моей груди, моя рука – у неё на талии. Это уже стало мышечной памятью. Мы прижимались друг к другу, больше не задумываясь об этом – словно именно так человеческие тела и должны располагаться. Никто из нас не спал. — Это последняя ночь, — сказала она. Я крепче обнял её – раньше, чем успел себя остановить. Не собственнически, а скорее... словно пытаясь удержать её на якоре. Если бы я этого не сделал, что-то безвозвратно уплыло бы прочь. — Да. Мы ещё долго лежали в тишине. Я ощущал каждую точку нашего соприкосновения словно оголенный провод. Ее бедро. Ее ляжка. Чуть учащенное, но ровное, размеренное дыхание. Я остро чувствовал собственное тело – его напряженную готовность, то, как отчаянно оно жаждало того, что мой рассудок упорно твердил: «Это ужасная идея». — Если мы ничего не сделаем, — продолжила она, — то на этом всё и закончится. — Да. Ее пальцы крепче сжали мою ладонь. — А если сделаем, — произнесла она, — это всё усложнит. Я сглотнул. — Всё и так уже сложно. Она повернулась ко мне лицом. Нас разделяли считанные сантиметры. Мы были так близко, что я мог разглядеть в ее глазах расчет – и ту жажду, которую она больше не пыталась скрывать. — Скажи мне остановиться, — проговорила она. — Не скажу. Этого оказалось достаточно. Ее рука медленно, неторопливо поднялась и легла мне на лицо. Напряжение, копившееся между нами неделями, наконец прорвалось наружу. Я подался к ней – достаточно медленно, чтобы она успела меня остановить. Но она этого не сделала. Когда наши губы встретились, в этом не было ни робости, ни неуверенности. Но не было и спешки. Это было сдержанное, осмысленное исследование – словно мы лишь подтверждали то, что и так уже знали. Ее рука скользнула выше, пальцы зарылись мне в волосы. Я ощущал ее всем своим существом. Рассудок пытался просчитать варианты развития событий – последствия, осложнения, будущие проблемы, но безнадежно проигрывал реальности настоящего момента: ее телу, прижатому ко мне – теплому, мягкому и неоспоримо реальному. А затем она поцеловала меня иначе. Менее осторожно. Более искренне. Она придвинулась еще ближе; наше соприкосновение стало еще теснее, и внутри нас начал разгораться жар – такой сильный, что игнорировать его было уже невозможно. Я провел ладонью по ее спине, скользнул ею под рубашку; почувствовал, как она вздрогнула, как крепче сжались ее пальцы, словно она цеплялась за что-то жизненно важное. Мы не рвали друг на друге одежду. Мы не торопились. Всё происходило медленно и размеренно: каждое движение было выверено, на каждое прикосновение следовал отклик. Прикосновение за прикосновением. Дыхание, скользящее по коже. Весь мир сузился до размеров этой кровати, этого трейлера – и до тихого, незыблемого осознания того, что, возможно, всё это действительно имеет значение. Когда я наконец вошел в нее, я потерял счет времени. Я смутно различал шепот, слышал свое имя. Ее прерывистое дыхание, и собственный голос, звучавший в моих ушах совершенно чужим. Это ощущалось как близость, выходящая далеко за рамки физического контакта. Словно в этот миг мы выбирали друг друга – даже если не могли ничего пообещать на будущее. Всё происходило напряженно, но без спешки; осознанно, но без холодности. — Идеальна. Ева, ты идеальна, — прошептал я; моё дыхание, горячее и прерывистое, обжигало её ухо. — Я уже на пределе… я сейчас кончу. Я попытался выйти из неё, не дожидаясь разрядки, но она остановила моё движение. Мысль о том, чтобы кончить прямо в неё, показалась мне настолько невероятно эротичной, что из моего горла вырвался тихий стон. Наслаждение волной прокатилось по моему телу, когда я почувствовал, как она сжимается вокруг моего члена. Она кончала – и это заставило меня излиться в неё, содрогаясь всем телом и уткнувшись лицом ей в шею. После этого мы почти не разговаривали. В этом не было нужды. Позже, сплетясь телами на узкой кровати – в тишине, окутавшей наш трейлер, она прижалась лбом к моему лбу. — Это ничего не меняет, — сказала она. Я мягко улыбнулся: — Лгунья. Она не стала спорить – вместо этого она поцеловала меня. Утром мы встали. Мы оделись. Мы вышли из трейлера по отдельности. Привычка закончилась. Но чувство тяжести не покидало меня. И я знал – абсолютно, ужасающе, что что бы ни случилось дальше, Ева Стратт уже изменила траекторию моей жизни. Как и всё остальное, к чему она прикасалась.