Глава 2. Леса на краю мира (часть 2)

Когда они вернулись к валуну, где обедали, Феанор вымыл немногочисленную посуду, и Фродо вновь уложил все в мешок. Они были готовы двинуться в путь, но он остановился, оглядывая поляну и весело полыхавший костер. — Уверен, нам не стоит оставлять его гореть. Вряд ли, конечно, он привлечет врагов, уж точно не здесь. — Нет, и от случайных искр тут мало что может разгореться. Однако мне и без того за многое предстоит держать ответ, чтобы добавлять к этому еще и сожжение Леса Возвращения! — Феанор подошел к кусту и присел рядом; Фродо услышал, как он негромко заговорил, и пламя внезапно погасло, испустив струйки дыма и сладкий аромат. Ягоды светились на ветвях, как тлеющие угли. Феанор остался сидеть подле колючего кустарника, склонив голову. — Да, лежащий передо мной путь окутан тьмой, тьмой большей, чем ты думаешь, — и даже большей, чем я сам могу вообразить. Но, если мои отважные сыновья и научили меня чему-то, так это тому, что мы можем жить, пока ждем приговора Судьбы. А это уже немало. Но вы, смертные, знаете об этом все, — добавил он, выпрямляясь, — насколько вообще успеваете хоть что-то узнать за отпущенное вам время. Фродо решил отнестись к этому как к свидетельству доверия, а не как к оскорблению, взвалил на плечи мешок и последовал в лес за Феанором. Как и прежде, тот, казалось, знал, куда шел, и уверенно двигался вперед. Звездный свет, пробивавшийся сквозь высокие кроны, ложился на его свободные одежды, и Фродо следовал за этим подрагивающим силуэтом — бледной тенью среди темных деревьев. — Куда мы идем? — спросил наконец Фродо, когда они уже некоторое время шли по мягкой ровной земле, огибая могучие древние стволы. — Мы идем… — Феанор очертил руками в воздухе невидимые контуры, пока подбирал слова, — туда, куда велит нам лес. Все пути здесь ведут прочь от Чертогов Мертвых, хоженые и нехоженые. Разве ты не чувствуешь? — Он замер и закрыл глаза. — Уклон земли, дыхание деревьев. Воздух и влагу в нем. Преломления света. Фродо задумался. Он списывал все на то, что Феанор знал какую-то дорогу, но в их пути действительно было что-то безотчетное, интуитивное. Он шел, как рассеянный ребенок, которого послали куда-то с поручением и которого ноги сами вывели на знакомую дорожку, ведущую к дому друга. — Я бы сказал, точно во сне, — вмешался Феанор, — но да, ты все понял верно. — Значит, мы выйдем, если направимся туда, куда идти легче всего. — Легче? — Глаза Феанора вновь слабо вспыхнули. — Для тебя — может быть.

* * *

Они шли в ночи по залитому звездным светом лесу: достаточно быстро, чтобы не замерзнуть, но без всякой спешки или суеты. Временами они переговаривались, а порой шли молча, но и в беседе, и в молчании чувствовали себя непринужденно в компании друг друга. Фродо размышлял о том, что Феанор сравнил их путь со сновидением, и это тихое, безмятежное спокойствие в столь невообразимо странных обстоятельствах действительно напоминало сон — из тех, что он видел до того, как его сны заполнили пустота и холод. Когда минула первая половина ночи, мир вокруг озарило мерцание. Тени обрели резкие контуры, а за верхушками деревьев далеко на востоке занялся яркий свет. Вспомнив, как его спутник встретил первый восход солнца и звезды, Фродо с тревогой посмотрел на него. Но, хотя Феанор остановился и уставился на небо, тонкий серп восходящей луны заставил его лишь долго, внимательно и пытливо вглядываться в него, а потом разразиться смехом. — Тилион! Это Тилион! — воскликнул Феанор. Он взмахнул рукой над головой и выкрикнул на Высоком Наречии: — Светлого восхода! Доброго пути! Не сбивайся с курса! Вряд ли он обратит на нас внимание с такого расстояния, — добавил он, обращаясь к Фродо, — но он всегда зорко следил за существами, что движутся под сенью деревьев, и было бы невежливо не поприветствовать его. — Так ты, выходит, и с Луной лично знаком! — сказал Фродо, всплеснув руками. — Что ж, конечно, знаком, почему бы и нет? — Ну, не совсем, но он старый друг моего сына. — Феанор снова двинулся вперед так бодро, словно это зрелище придало ему сил. — Они вместе скакали в свите Оромэ, и он не раз ужинал у нас дома, в кругу моей семьи. Давно это было, в те ранние дни, когда никто, кроме Владычицы Звезд, еще задумывался о тьме, лежавшей на землях нашего рождения… — Он снова взглянул на луну в просвете между деревьями. — Интересно, носит ли он до сих пор тот серебряный лук. Мой сын сделал его для него — другой мой сын, второй из носящих мое имя. Серебро — совершенно неподходящий для этого материал, но ничто иное не годилось, и тогда он создал для него сборный лук из серебра, рога и волокна из нитей, которые сам изобрел, вытягивая нагретую смолу в растворе из… Феанор явно собирался оставить тему Луны в пользу рассуждения о высоком искусстве увеличения прочности серебра на разрыв, но Фродо все еще переваривал мысль о том, что с духом, который ведет Луну по небесам в заоблачных далях, можно разделить семейный обед. — Постой, я думал, Майар обычно не так… не нуждаются в еде и питье. — Что, так ты не знаешь об этом? Ты же сам только что пел о нем! Одной темной ночкой от самой луны сошел человечек напиться воды, — пропел он, весьма неплохо подражая манере Фродо. — Это была бессмыслица, во имя всего святого! Просто стишок-потешка, что сочинил мой дядя, чтобы рассмешить меня, когда я был ребенком! — Что ж, значит, то был меткий выстрел, раз, не целясь, он попал в точку. Во всяком случае, это описание как нельзя лучше соответствует характеру Тилиона. Я был изумлен, когда услышал, что именно его избрали хранителем последнего цветка утраченного Тельпериона — он никогда не отличался серьезностью. Ненадежен даже для божества. И все же, как мне рассказывали, он умолял об этой службе из любви к этому серебряному свету. По всей видимости, Валар научились с неким почтением относиться к добровольно отданной жизни. Да и любовь они всегда были склонны ценить не меньше, чем мастерство, — добавил он с некоторой горечью, — и плоды этого ты можешь наблюдать в ожогах, покрывающих лик этого дивного светила. Они шли без устали до зари, двигаясь все быстрее и порой почти бегом — просто от радости быть под открытым небом в такую славную ночь. Холодный воздух становился почти колючим, но затем прохлада отступила, оставив капли росы на листьях и краях их одежд. Лес начал светлеть, сперва окрашиваясь во все оттенки серого, а затем — в оранжевый, розовый и золотой. С вершины ближайшего дерева донеслась звонкая птичья трель, и вскоре вся чаща ожила, наполнившись пением. Фродо остановился и с изумлением огляделся. — Неужели это тот же самый лес? — спросил он. Когда он шел этой дорогой прежде, по направлению к Чертогам, это было темное место, мрачное и беззвучное, лишенное движения и цвета, и даже его шаги по мягкой земле казались приглушенными. Теперь же вокруг мелькали вспышки красного и желтого, слышался шелест крыльев — маленькие певчие птицы сновали меж стволов деревьев, на земле белели цветы, теснились заросли ягод, а где-то неподалеку журчала вода. Деревья, что прежде стояли подобно огромным каменным колоннам в пустом чертоге, по-прежнему вздымались ввысь, но у их подножий раскинулись огромные папоротники почти вдвое выше его роста. — Я не видел никаких признаков жизни, когда проходил через этот лес, — сказал он наконец, — кроме, разумеется, деревьев, да и они, казалось, не столько жили, сколько, ну, стояли, если ты понимаешь. Это было куда более мрачное место. — Он взглянул на Феанора. — Мы пошли другой дорогой? Пересекли какую-то границу? Я не заметил ничего подобного, но мы шли всю ночь в темноте. Феанор рассмеялся; он уже собирал темно-фиолетовые ягоды с одного из кустов с серебристой листвой. — Тебя удивляет, что лес на краю мира выглядит по-разному в зависимости от направления твоего пути? — Он протянул Фродо горсть маленьких круглых плодов, и тот с любопытством попробовал их. Он таких раньше не видел; вкус их был насыщенным, приторно-сладким и бодрил, как если бы он умылся холодной водой. — Нет, если ты пришел к Мандосу через лес, ты проходил через эти места, хотя проследить этот путь по карте было бы очень непросто! Составлять карты Благословенного Края всегда было делом неблагодарным, потому что время и пространство, особенно в некоторых областях, подчиняются воле Владыки, через чьи земли они проходят. Когда в Годы Блаженства я бродил с моим другом — а позже и с нашими детьми — по холмам и лесам этого края, мы могли пройти один и тот же путь по землям Йаванны дюжину раз и ни разу не войти в один и тот же лес. Он отправил в рот горсть ягод и зажмурился от их насыщенного вкуса. Они двинулись дальше, теперь медленнее, по светлеющему лесу. Из тенистых лощин поднимался туман, сияя белизной облаков в пробивавшихся сквозь деревья солнечных лучах. В чистом и свежем воздухе витал запах молодой листвы и старых корней. Фродо шел по этому благодатному краю, погруженный в раздумья; он пытался осмыслить события минувшего дня и свыкнуться с невероятной мыслью о том, что он ступает по земле из легенд бок о бок с тем, кто и сам был фигурой едва ли менее легендарной. Но, когда он сопоставил образ из песен и сказаний со своим неистовым, ярким, острым на язык спутником, в его душе зародилось сомнение. В конце концов он решился высказать его Феанору, чья откровенная прямота, по ощущениям, давала право на вопросы, которые в иных обстоятельствах могли бы прозвучать неуместно. — Есть кое-что, чему я не нахожу объяснения, — сказал он. — Из всего, что я когда-либо слышал о тебе — да и с твоих собственных слов прошлой ночью, — получается, что ты никогда не должен был вернуться в мир. Не раньше… — Чем ему придет конец? — Феанор, казалось, ждал этого вопроса. — Пока мир не будет разрушен и сотворен заново. Именно так. — В некоторых преданиях говорилось, что… ну, что ты не можешь вернуться. — Что Валар навеки заточили меня в Чертогах Мандоса, как следовало бы заточить моего Врага? Возможно, на это тщетно надеялись те, кто не слишком жаждет видеть меня вновь и мало что знает о смерти и ее привратнике. Что моя клятва в конце концов погубила меня, и я канул во тьму, которую мы сами на себя навлекли? Нет, та тьма глубже самых потаенных чертогов Намо. Или что я заключил роковую сделку подобную той, что заключила моя мать ради своего покоя и блага моего отца? Что ж, это уже ближе к истине. Его мрачные слова и мысли совсем не гармонировали с ярким дневным светом вокруг. — Но, если в преданиях говорилось, что я никогда не вернусь, Фродо, это была правда. В них заключено лишь то, что знали мои близкие. Лишь то, что знал я сам. Ты слышал о скорби, что я принес в этот мир, и видел тень той беды, которую я все еще способен навлечь. Но задолго до того, как я вступил в распрю с богами, я восстал против сына своего отца. Фродо на мгновение задумался над его словами. — Ох, ну конечно! Твой брат. То, что случилось до Омрачения. Сейчас он король в Тирионе. — Да, король, раз первенец Финвэ мертв. — В голосе Феанора прозвучало нечто, что Фродо не смог распознать. — И останется мертвым, как он думал. Так я ему и сказал. Он глубоко вздохнул и начал свой рассказ, невольно переходя на официальный высокий стиль песен и долгих сказаний пармаквеста. — То были закатные годы Эпохи Изгнания, хотя в Чертогах нет и самого понятия «когда». Там мы не измеряем ход времени, лишь взираем на его последствия. Множество мертвых томилось под теми сводами в те дни, и их число росло с каждым днем. То были мои закаленные миром сородичи, испившие горькую чашу изгнания до самого дна; и любивший звездный свет народ Ближних Берегов, навеки исторгнутый из своих лесов, коим уже не суждено зазеленеть; и не ведавшие ранений Эльфы Света, что в ярости и разорении познали, каково это — столкнуться с Тенью. Я сказал, что мертвых было множество, но Чертоги оставались пусты. Мандос — обитель холода и одиночества; его можно наполнить несметными толпами, и каждый все равно будет чувствовать себя одиноким. Однажды я сказал Намо, что он сотворил это место по подобию Пустоты, но он настаивает, что зримый образ этих чертогов создан не им, а нами. Я же говорю, что в этом мало разницы, если его волей он становится явью… Но я отвлекся. В Мире плавились скалы и закипали моря, когда был сокрушен Тангородрим. Не многим хватило духу смотреть на ужас той битвы и видеть, как все, что они любили, гибнет в огне и воде. Но Ткачиха и ее слуги не знали отдыха в те дни, и все, кто желал, увидели, как в зеркале, исход всего, за что мы сражались, и долгожданное изгнание Врага из мира, против которого он восстал. Тогда Намо поднялся с трона, и слова его во тьме прозвучали подобно внезапному прозрению — как память о чем-то давно позабытом, вернувшаяся слишком поздно. Он возвестил нам о милосердии и прощении Валар и сказал, что все, кто пожелает, могут вернуться на эти берега, что преступления наши прощены и война наша окончена. Многие из Мертвых в те дни отринули свою скорбь и воспрянули духом. Быть может, их собственная надежда помогла сократить срок их заточения в Чертогах не меньше, чем дарованное прощение. Но нити пламени, серебра и расколотого света все так же сияли на темном гобелене, и я осознал: ни единый Приговор Судьбы не принесет покоя ни моим детям, ни моим творениям. Мой брат — тот, кто некогда был Верховным Королем Нолдор в Средиземье, — пришел искать меня. Само по себе это было подвигом, ибо найти духа, не желающего быть найденным — трудная задача. Нечто сродни искусству целителей. Или мучителей. Полагаю, целительство — это искусство, которое он успел постичь… Наконец он предстал передо мной, его дух был подобен белому пламени, закаленному памятью и надеждой. Я увидел, что сердце его вновь обращено к миру и вся сила его естества устремлена к нему. «И? — спросил я, хотя знал, что он ответит. — Ты нашел меня, и я вынужден тебя выслушать, желаю я того или нет. Чего ты хочешь?» — Чего он хотел? — спросил Фродо спустя некоторое время, так как Феанор замолчал. Тот помедлил еще минуту, затем неторопливо продолжил: — Он возвращался в мир, как я и думал. Он просил меня вернуться с ним. Я не могу передать его слова, ибо он не говорил. Но его мысли вспыхнули в моем сознании: прощение и мир, исцеление всех ран. Долгожданный конец распри между нами и нашим народом и наше возвращение — вместе, — чтобы увенчать это новое начало. Он не умолял меня, но лишь потому, что знал: это не поможет. И он не стал ничего говорить мне об этом — он все же кое-чему научился за долгие годы! — но я видел под покровом его мыслей, что он намерен поручиться за меня перед Валар, что он будет умолять их, если это потребуется, ради моего возвращения. Он пришел ко мне, скрепя сердце, готовый к удару, ибо знал: я могу встретить его предложение именно так. Но, что бы ни говорили о сыновьях Финвэ, никто не посмеет заявить, будто мы страшимся браться за невозможное. Он должен был попытаться, я это знал, и я почтил его старания, хотя отверг его предложение. В горечи скорби я говорил с ним жестоко, и я не стану повторять здесь слова, что сказал ему тогда. Ибо я увидел, что последние из моих сыновей, не желая вновь нести раздоры и смерть к берегам Амана, искали отчаянного исполнения своей клятвы в битве против самого воинства Валинора. — Феанор поднял глаза, глядя в пустоту или на что-то, что мог видеть только он. — Когда все было кончено, Сильмарили снова оказались в их руках. Но они жгли их, моих детей, как жгли руки моего Врага. Моя мать, чьи долгие труды на службе у Ткачихи сделали ее почти столь же бесстрастной, как сам Намо, плакала и прятала лицо, когда рассказывала мне об этом. Я не проклял его, нет, но я проклял надежду, которую он предлагал. «Если за смерть моего отца, — кричал я, — мы сокрушили сами основы этого мира, то как же и кем будут отомщены мои сыновья? Нет, я не вернусь с тобой, чтобы объявить, что распря окончена. Я не взгляну вновь на свет, доколе мир — мир, поглотивший нас, — не будет разрушен и сотворен заново. Клянусь тебе…» «Я полагал, брат, — сказал он мне, и на сей раз, ради моего блага, он говорил словами, — что ты уже усвоил, что не нужно клясться вовсе». Он покинул меня, исполненный боли, а не гнева. Из всех ран, что я нанес ему, эта была не худшей, но, должно быть, самой болезненной. Когда мы ссорились в древние дни, гордость наших сердец подпитывала ложь нашего Врага. Но теперь я видел его ясно, без тени подозрений. Я видел, что он пришел ко мне с одной лишь любовью в своем сердце, но я швырнул эту любовь ему в лицо. И все же в тот час он показал себя истинным сыном Финвэ. Быть может, он начал обретать ту мудрость, которую сулило ему его имя, потому что знал, что настаивать бессмысленно. Хотя мы расстались — как мы тогда думали, навсегда, — он отринул скорбь потери и с радостью принял бремя жизни. Врата Мандоса распахнулись, и Нолофинвэ вывел свой ликующий народ к миру, как некогда вел его на войну. Да, разумеется, у Мандоса есть врата! — добавил он, внезапно перескакивая на Вестрон, заметив, что Фродо нахмурился, припоминая безликую крепость без единой двери. — Вряд ли это те врата, через которые прошел ты, — ответил Фродо на том же языке, улыбнувшись внезапному переходу на разговорный стиль Всеобщего Наречия. — Нет, я прошел через… маленькую дверь… — Феанор сосредоточенно и старательно подбирал слова. — Неожиданно… нет, незримо? Как вор. Намо будет рад… — Он вернулся на Квенья, решив не мучиться с оборотами на Вестроне. — Намо будет рад узнать о моем уходе. Он, конечно, никогда в этом не признается, но ему жгло сердце, что в его Чертогах обитает дух с волей более твердой, чем его собственная. Он сжал пальцы, словно ему нестерпимо захотелось чем-то их занять. Нагнувшись, он поднял с земли маленький камешек и принялся перебрасывать его из руки в руку, продолжая говорить: — Я полагал, что мои деяния — слишком тяжкое бремя для этого мира, но они мои, все до единого. Я не могу отречься ни от одного и почти ни в одном не могу раскаяться. И теперь я должен обрушить и их, и себя самого на свой народ. Это горькая ноша, и мне больно просить их принять ее. — Просить их? Разве ты только что не сказал, что твой брат просил тебя? — Он просил — и получил отказ. — Ты думаешь, он не поймет? — настаивал Фродо. — Твою скорбь по сыновьям, по утраченным творениям, по клятве и всему, к чему она привела… Феанор гордо выпрямился. — Я не ищу ни понимания, ни оправданий. — Речь и не о них, — сказал Фродо. — Только о прощении. Феанор посмотрел на него с такой яростью, что Фродо на миг почудилось, будто он ощутил жар его взгляда на своем лице, но тот отвел глаза. Он швырнул камешек на тропу, и он покатился по ней, пока не остановился, врезавшись в корень. — А, — сказал он, — значит, мы все еще идем под гору. А по моим ощущениям, поднимаемся. Они продолжили путь и сменили тему на более легкую, говоря и на Квенья, и на Вестроне, который давался Феанору все проще. Около полудня они вышли к небольшой реке, что текла вдоль их дороги. — Теперь я точно уверен, что это не тот же самый лес, — сказал Фродо. — На моем пути не попадалось ни единого ручья. Если я его не увидел, то должен был хотя бы услышать плеск воды. Впрочем, я не жалуюсь! — Он спустился к берегу и наклонился, чтобы наполнить флягу. Вода не имела никакого вкуса, кроме вкуса самой воды. Она была чистой, холодной и крепкой, как вино: проясняла зрение и словно вдыхала жизнь в тело. — Выпей! — Он передал флягу Феанору. — Откуда бы ни бралась в этом лесу вода, она явно целебная. Пары глотков хватит, чтобы надолго забыть о жажде! Теперь они спускались вдоль реки сквозь лесную чащу, пока путь не преградили камни: речной поток разбивался здесь о невысокую гряду скал и с плеском низвергался водопадом в глубокую заводь. Там, где бежала вода, камни были отшлифованы до гладкости, но там, куда долетали брызги, их густо покрывали мох, высокая трава и голубые аквилегии, облепившие утес подобно висячим садам. Обойдя заводь сбоку, они устроились на плоском валуне и опустили босые ноги в воду. Вода была кристально чистой, вплоть до самого дна с бело-серым песком и колышущимися водорослями, среди которых сновали мелкие бурые рыбешки. Солнечные лучи, мягко проникавшие сквозь листву, ложились на землю причудливыми пятнами; камни нагрелись на солнце, и это место было бы идеально для полуденного сна, если бы они чувствовали хоть малейшую усталость. И все же Фродо нравилось просто лежать на спине, глядя на сменяющие друг друга узоры золота и зелени в листве и хвое высоко над головой. Наконец он услышал, как Феанор зашевелился рядом. Приподнявшись на локте, Фродо увидел, что тот рассматривает небольшую каменную пирамиду у края заводи. Куча камней выглядела слишком аккуратной, словно кто-то сложил ее намеренно, и Фродо не знал, что и думать. — Мы не первые, кто проходит через этот лес, — сказал Феанор. — Это дорога, по которой умершие возвращаются в мир живых. Она создана для утешения и подкрепления — как ты, должно быть, заметил — тела и души, чтобы, возвращаясь в мир, мы пробуждались, как наши родители, с песней радости. А не так, как наши дети, — с криком боли и ужаса. — Я думал об этом! Но я не заметил в этом лесу ничего, что выдавало бы присутствие Эльфов. Дома, в Средиземье — даже в лесах неподалеку от Шира, — можно было встретить знаки, говорящие о том, что там проходили эльфы. Ступени, высеченные в склоне холма, резьбу вокруг бывшего источника... Но здесь? — Сюда мы должны приходить с пустыми руками, без орудий, и никто из Эльдар не осквернит эти деревья грубым прикосновением, — сказал Феанор, — а потому мы не можем оставить почти никаких следов своего здесь пребывания. — Он взглянул на груду камней; теперь Фродо заметил, что вокруг заводи близ водопада сложено несколько таких каменных башенок: одни побольше, другие поменьше. — Но мы можем быть уверены, что и до нас многие смотрели на этот свет и пили эту прохладную воду. Его лицо было задумчивым. Вернувшись к заводи, Феанор одним плавным движением растянулся на широком валуне и опустил руку в воду. Он шарил пальцами по дну, пока не выудил гладкий округлый камень размером с кулак, который и водрузил на пирамиду рядом. Фродо подошел к нему, но тот вдруг резко подался вперед с возгласом удивления. Когда Фродо спросил, в чем дело, Феанор указал на один из камней в безымянной груде. Фродо присмотрелся: хотя, как говорил Феанор, путники проходили здесь с пустыми руками, на поверхности камня была выцарапана — вероятнее всего, другим камнем — восьмиконечная звезда. — Это твой знак, — сказал он, — если я не ошибаюсь? — Совершенно верно. Неужели эта эмблема до сих пор известна в ваших землях? — Ну, не конкретно в моих, но она была вырезана прямо по центру врат Кхазад-дума, а мы провели предостаточно времени, разглядывая их! Я помню их так хорошо, что мог бы нарисовать. — Врата того королевства на глубине, — задумчиво сказал Феанор. Он коснулся пальцем еле заметных царапин на камне. — Дело рук моего внука. Как и это, если мои догадки верны; очень в его духе. Он погрузился в глубокое размышление, и спустя некоторое время они снова двинулись в путь. Три дня и три ночи они шли по этому благодатному краю, не испытывая ни голода, ни усталости. Как и говорил Феанор, казалось, что сама эта земля создана для того, чтобы ободрять и укреплять путников. По дороге им встречались глубокие заводи, в которых можно было искупаться, и чистые источники, чтобы утолить жажду, повсюду росли плодовые деревья, кусты и травы всех видов. Какие-то, вроде яблони, были хорошо знакомы Фродо, другие же он видел впервые, а некоторых не знал даже Феанор — несколько семян и листьев таких растений он сунул в вещевой мешок Фродо. — У меня нет карманов, — объяснил он без тени смущения, — а иначе как мы узнаем, что это такое и могут ли они расти за пределами Леса Возвращения? В иной пище они практически не нуждались, но ради разнообразия Фродо однажды развернул лембас и разделил его между ними. Едва Феанор откусил дорожный хлеб, его лицо озарилось узнаванием. — Анайрэ! — воскликнул он. — Ты снискал куда больший почет в этих краях, чем рассказывал; это дар самой Королевы. Фродо задумался. — Что ж, полагаю, в некотором смысле мы ее гости. Король, ваш брат, и она были очень щедры к нам, когда мы впервые прибыли: они устроили нас в Тирионе и позаботились, чтобы мы ни в чем не нуждались. — Мы? Фродо спохватился. — Я и мой дядя. Мы прибыли сюда вместе. Из всего, что я рассказывал, ты уже знаешь о моем дяде Бильбо, и мне жаль, что тебе не доведется с ним встретиться. — Он рассмеялся. — И, право, жаль, что ему не доведется встретиться с тобой. Ты считаешь меня дерзким, но, смею отметить, он меня и воспитывал, так что сам в десять раз хуже. — Конечно, я помню его. Это же он вздумал шутить шутки с драконом? — О да! И это он научил меня грамоте — ну, твоей грамоте, — и, по правде говоря, он первый привил мне любовь к эльфийскому, хотя уж точно не догадывался, куда это меня в конце концов заведет. Упоминание о семье, казалось, воодушевило его спутника, и весь тот день по дороге Феанор рассказывал Фродо истории о временах расцвета Валинора, о своих детях и их былых забавах. Фродо слушал, смеялся и наконец сказал: — Это, возможно, прозвучит как оскорбление, но, пожалуйста, не воспринимай мои слова так! Если бы не… ну, не масштаб, это могли бы быть истории из Шира. Я знал, что у Эльдар должны быть и иные сказания, не только о скорби, утратах и великих деяниях, но, кажется, никогда не слышал их прежде. — Это был более светлый мир, — сказал Феанор, — и более тесный, и, быть может, не столь уж отличный от вашего Шира, разве что сердца наши были обращены к искусству, а не к садоводству. Фродо печально улыбнулся. — Что ж, к тому же Шир вряд ли можно назвать местом для взращивания талантов и глубоких познаний! Это моя родина, пусть я и потерял ее, и я люблю ее, на том берегу или на этом. Но мой народ, по большей части, не знает и не желает знать о том, что творится за пределами наших границ. — Однако, хоть это и малая страна малого народа, — сказал Феанор, — она отнюдь не на последнем месте в песнях вашей эпохи, ведь из нее пришло падение Тени, и ныне один из детей Шира займет место среди героев Древних Дней! Эти слова встревожили Фродо, и он долго размышлял по пути, как выразить свое беспокойство. — Трудно, — сказал он наконец, — и становится все труднее слышать, как об этих событиях говорят так, словно они наделили меня величием. Я не великий. Я не творец, не целитель, не исследователь, не воин, не хранитель знаний, не правитель. У меня нет той воли, что преображает мир. — Нет, — согласился Феанор. — Ты не был создан для великих деяний. И все же ты бросил все силы своего сердца на то, чтобы сокрушить злейшего врага твоего мира. — Он тихо рассмеялся. — А в песнях еще говорится, что это я брался за то, что мне не по силам! Фродо посмотрел на него с глубокой тревогой. — Не нужно даже заглядывать дальше Войны Кольца, не говоря уже о глубинах истории, чтобы найти тех, кто сделал больше, пострадал больше, потерял больше в борьбе с Врагом. — Возможно, — согласился Феанор, — но одно дело — сражаться, другое — уничтожать содеянное. Одно дело — противопоставить силу силе, мудрость мудрости, волю воле, чтобы увидеть, кто окажется могущественнее. Но для тебя этот вопрос был решен прежде, чем был задан. Это было чистой правдой, и Фродо ничего не ответил. — Любой мог бы сразиться с твоим Врагом, — продолжил Феанор. — Все бы сражались, если бы события продолжили развиваться тем же путем. Мог ли кто-нибудь одолеть его? Пожалуй. Это было возможно. Такое случалось и прежде. Ты сам был бок о бок с теми, кто совершил это. Но ты принял саму природу своего Врага на себя, чтобы уничтожить ее. А это — совсем иная задача. Фродо поймал себя на том, что замедлил шаг; он вспомнил слова Феанора об ощущении подъема в гору. Он на миг закрыл глаза, а открыв их, увидел все тот же незыблемый мир. Его по-прежнему окружал благодатный лес, сияло солнце, а чистый воздух был наполнен запахами мха, сосновой смолы и свежей воды. — Задача, которую я не выполнил, — сказал он наконец, с трудом подбирая слова. — Не знаю, понимаешь ли ты меня. Да, он был уничтожен. Да, Тень была повержена. Да, солнце все еще светит, и мир дышит свободно, но не благодаря мне, а вопреки мне. Я выбрал гибель мира. Ты понимаешь, что это значит? — Он спохватился. — Впрочем, думаю, что понимаешь. Они совсем остановились, и Феанор каким-то образом оказался напротив него. — Ты — и все же не ты — низверг своего Врага. История вобрала тебя в себя, и неужели ты думаешь, что до сих пор принадлежишь лишь самому себе? Это глубокие вопросы. — Он взглянул на Фродо исподлобья. — Нельзя протянуть руку и коснуться подобных материй, а после надеяться отвести ее невредимой. — Нельзя, — отозвался Фродо, — история горит, и мы сгораем в ее пламени, или другие сгорают ради нас. Некоторое время они шли в напряженном молчании, и каждый обдумывал эти слова в отношении собственной судьбы. Внезапно Феанор заговорил: — Я прошу у тебя прощения за ту боль, что причинил тебе мой род. Если тебя это хоть как-то утешит, третий, носящий мое имя, чьи деяния стали причиной твоих бед, тоже не ушел невредимым из мира, измененного его волей. Фродо на мгновение совсем растерялся. — Твой… твой род? Феанор молчал, ожидая, пока он сам разберется. — Третий, носящий твое имя? Ты имеешь в виду… Создателя Колец, правителя Эрегиона? Я думал, его звали Келебримбор. Феанор на миг задумался над переводом имени. — Да, так оно, вероятно, и было. Имя Куруфинвэ не слишком любили в этих землях. Мой внук, Создатель Колец, единственный из всей моей семьи избежал рока, который я навлек, и, в свою очередь, сам навлек новый на Средиземье. Он устремил вдаль полный гордости и скорби взгляд. — Обратив свои помыслы и силу своего мастерства к могуществу, а не к красоте, он совершил роковую ошибку в выборе того, кому открыл свои замыслы и свое сердце. Его предали, как и все его творения. Или почти все. — Его лицо стало мрачным. — Однако не думаю, что что-либо было для него столь же мучительно, как утрата друга. До самого конца Твой Враг обещал ему, что, стоит ему уступить, он получит обратно все, что потерял. Но в жестоких страданиях он усвоил то, что позже предстояло узнать тебе и хранителям его Трех Колец: на возмещение некоторых утрат нет надежды в кругах этого мира. И потому, — добавил он, — в некоторой мере ты отомщен. — Это для меня не утешение! Скорее напротив, — воскликнул потрясенный Фродо. — Во имя всего святого! Что ты обо мне думаешь? Я теперь имею некоторое представление о том, каково попасть в руки моего Врага, и предпочел бы его не иметь. И страшная участь, постигшая Создателя Колец, должна восстановить равновесие? Если так ты видишь справедливость, то это… более жестоко, чем я способен принять. Феанор с любопытством посмотрел на него и слегка пожал плечами. — Я имел в виду лишь то, что не ты создал Кольца. Не ты выпустил в мир подхалима моего Врага, хотя твоя заслуга — в некоторой степени, — добавил он с нажимом, видя, что Фродо готов возразить, — в некоторой степени, в избавлении мира от него. И мне претит мысль, что мы требуем от тебя расплаты за наши деяния. Если ты не отомщен, мы остаемся у тебя в долгу. — Ты начал с просьбы о прощении, — сказал Фродо, снова закрывая глаза и на этот раз спотыкаясь о корень. Он устоял, чувствуя головокружение и дурноту. — Оно твое, твое и твоего рода, и было ваше прежде, чем ты попросил. Не будем о долгах! Феанор склонил голову. — Хорошо! Ты не станешь ничего предъявлять моей семье, хотя имеешь на это полное право. Но что насчет твоего Врага? Он, быть может, и недосягаем для мести, но не для ненависти. Мой Враг, равно как и мои друзья, могут подтвердить, что мои проклятия не лишены силы. Так не проклясть ли мне его ради тебя? — Не нужно! Боги, если уж на то пошло, я и сам умею проклинать. Я проклял того, кто был некоторое время на моем попечении, и его постигла участь, которая должна была стать моей. Но нет, я не могу теперь проклинать своего Врага. Мне жаль его. — Я не понимаю тебя, Фродо. Теперь настала очередь Феанора остановиться, и он сделал это так внезапно и решительно, что показалось, словно он не двигался вовсе. Он посмотрел на Фродо сверху вниз, его пронзительные глаза горели, а выражение лица было нечитаемым. Фродо огляделся в поисках места, где можно было бы присесть, но не нашел ничего — разве что рухнуть прямо на землю. Как в тумане, он, спотыкаясь, добрел до раскидистого бука, вытянул вперед правую руку, чтобы опереться, и прижал искалеченную кисть к серебристо-серой коре. Прислонившись к дереву, он почувствовал, что головокружение начинает отступать. — Я мог вернуться к самому себе, — начал он мгновение спустя. — Пусть тьма и проникла глубоко, но я не был окончательно потерян или изменен до неузнаваемости. Но не иметь за душой ничего, кроме этой зияющей пустоты в сердце? Быть отрезанным от озаренного солнцем мира, когда любая радость обращается для тебя в горечь, потому что не принадлежит тебе? Оказаться запертым в самом себе — там, где нет никакой опоры, лишь ненасытная бездна, пожирающая сама себя от осознания, что вовне нет ничего великого, ничего прекрасного, ничего ценного, ничего святого? Как же мне не жалеть его? Феанор испытующе смотрел на него целую вечность. Наконец он спросил: — Ты говоришь о своем великом Враге или о том коварном существе, твоем слуге Голлуме? — Полагаю, о них обоих. Фродо выпрямился и зашагал дальше по тропе. Впервые за все это путешествие он почувствовал во всем теле безмерную усталость и захотел спать. — Давай сегодня разобьем лагерь, — предложил он, когда они снова двинулись в путь. — Ты, возможно, наслаждаешься свежими силами возрожденного тела, но я все еще смертный, и я старше, чем кажусь, так что не могу обходиться вечно без сна. Полагаю, здесь… ну, безопасно спать? — Если где-либо вообще безопасно спать! — ответил Феанор. — Мысль дельная. Мне кажется, мы приближаемся к пределам этих земель, но я не вижу их границ и не могу предположить, как далеко нам еще идти. Не исключено, что этот лес не отпустит нас, пока мы здесь не отдохнем. Фродо моргнул. — Это странно. Кто, скажи на милость, мог установить такое правило? И зачем? Феанор оглядел темнеющий лес. — Любая земля подчиняется воле своего Владыки, независимо от его величия. Эта, быть может, принадлежит Владыке Духов? Или Владычице Земли? Впрочем, скорее всего это воля самого леса. Ты уже и сам заметил, что эта земля заботится о путниках, в этом ее суть и предназначение. Тех, кто возвращается к жизни, мало заботит сон, но, если вновь обретаешь тело, то вместе с ним должен принять и отдых. Разумеется, — добавил он, — это лишь догадки, и я вполне могу ошибаться. Вскоре они наткнулись на еще одну поросль айнатуссы — Феанор заметил, что кусты проросли из семян по всему лесу, что снова указывало на почти бесследное прохождение Вернувшихся через этот край. Там они и разбили лагерь. Фродо впервые за многие дни достал из вещевого мешка одеяло и уснул вскоре после ужина; Феанор же сидел подле него, выпрямив спину и не отрывая взгляда от пляски пламени в ветвях, в то время как его разум погрузился в далекие грезы. Фродо проснулся поздно, чувствуя себя бодрым и отдохнувшим; солнце уже поднялось высоко, а костер догорел. Черные ветви теперь отливали радужным блеском и были покрыты легким слоем белого пепла по краям. Громко голосили птицы — и его спутник тоже. — Вставай! Вставай! — воскликнул он, заметив, что Фродо пошевелился. — Настал новый день, и мы приближаемся к концу нашего пути. И действительно на этот раз лес вокруг менялся по ходу пути: древние ели и вечнозеленые деревья уступали место молодым и низкорослым, с широкими золотыми и зелеными листьями. Они снова шли быстро, и Фродо казалось, что они преодолели большое расстояние. Хотя Феанор ни слова не сказал о том, что ему снилось, он был в приподнятом настроении, в котором крылось нечто дикое и неистовое. Большую часть утра он пел, и Фродо подпевал ему; они обменивались песнями на Квенья и Всеобщем Наречии. К своему удивлению, Фродо заметил, что Феанор учит его походным и застольным песням да детским считалкам. Когда он выразил свое изумление, Феанор лишь рассмеялся. — Неужели ты думаешь, что все наши песни — это только гимны или плачи? А вот такую ты знаешь? И он запел простую мелодию с четким ритмом: “Zakharei ha-niddabad, zakharei ha-niddabad, Tanakhi ha-zirrabad, zirrabad, zirrabad“ — Ее нужно петь каноном, — добавил он. Если сильно упростить, то это пение в несколько голосов и поочередно (прим. переводчика) — Эту я не знаю, — задумчиво сказал Фродо. — Звучит почти по-гномьи, хотя вряд ли возмож… — Да! — воскликнул Феанор, явно придя в восторг. — Кажется, ты хочешь меня запутать! Если я верно помню, ты никогда не встречал гномов — и уж наверняка они не захотели бы обучать тебя своему наречию! — Верно. Я всегда сокрушался, что мне так и не довелось встретить никого из этого мастерски сотворенного народа. Но я говорил с их владыкой, Кузнецом Аулэ. Он единственный из Валар питал неослабевающий интерес к созданию языков, и мы много беседовали об этом. Я надеялся, что ты сможешь рассказать мне, как сложилась судьба этого наречия среди народа Владык Камня: как оно изменилось, берегут ли его или же позволили ему одичать, как твоему Вестрону. Я знаю, у них не принято учить своей речи чужаков, но у тебя явно способности к языкам, а среди твоих друзей были гномы. Фродо покачал головой. — Жаль тебя огорчать, но я почти ничего не знаю о Кхуздуле. Полагаю, мне нужно было стать для них кем-то гораздо большим, нежели просто другом и спутником, чтобы они доверили мне свой язык, который они ценят превыше всех прочих сокровищ. Насколько мне известно, он почти не изменился с древнейших времен. Если тебя обучал тот, кто его создал, то гномы скорее всего поняли бы твою песню. Кстати, о чем она? — Она довольно простая. За подъемом — или восхождением — следует спуск — или скат. А затем канон замыкается, и все повторяется в обратном порядке: за спуском следует подъем. Давай я научу тебя; мы заставим этот лес звенеть и дадим ему пищу для размышлений. И они пели вместе, пока разгорался день, а деревья редели, и вскоре даже Фродо понял, что они подходят к границе этих лесов. — Что ж! — сказал он. — И куда теперь? Нам еще несколько дней пути до ближайшего города, а это Валимар по ту сторону равнин, если только мы не оказались в совершенно другом конце Амана, а после всего, что случилось в этом лесу, меня бы это ничуть не удивило. Феанор провел обеими руками по волосам, зачесывая их назад; глаза его сияли, и он выглядел полным энергии и решимости. — Куда же? В Эстолад Эледроннат, Лагерю Изгнанников, где мой первенец ныне ходит со своим другом по серым высокогорьям Севера? На юг, где живет моя жена среди народа своего отца? К белым берегам, где мирно трудится народ моря? Он взглянул на небо, определяя путь солнца. — Думаю, нет. Мы продолжим наш путь прямо на восток, Фродо, к твоему дому в Тирионе. Сначала я должен увидеться с моим братом, ибо наша распря была первой в этом краю. Он глубоко вдохнул чистый лесной воздух напоследок и обернулся к Фродо. — Пришло время. Я возвращаюсь к своему народу, и, боюсь, мало кто из него этому обрадуется. Лес кончался, земля становилась все более неровной; они начали спускаться в широкую неглубокую лощину с протекающими по ней ручьями. Теперь стало очевидно, что этот лес покрывал нагорье, к краю которого они подошли. Потом дорога уходила под уклон, впереди виднелись пологие холмы, за которыми простирались равнины, а за ними — города Нолдор. До них еще было по-прежнему далеко, когда Феанор резко вскинул голову, словно услышал что-то сквозь шум ветра в листве и плеск воды по камням. Он не успел и слова сказать, как Фродо заметил того, кого впервые увидел на этом берегу среди ожидающих последних изгнанников. Верховный Король Нолдор поднялся на холм и во весь опор поскакал прямо к ним. Он, должно быть, провел в пути несколько дней без сна и пищи. На нем были богатые, насколько позволяла трудная дорога, синие с серебром одежды, но не было ни единого украшения, кроме серебряного венца вокруг головы. Из-за деревьев и изгиба тропы он заметил их, лишь подъехав совсем близко, и так резко осадил коня, что любой менее искусный всадник непременно вылетел бы из седла. Его взгляд встретился со взглядом Феанора, стоявшего перед ним в тени деревьев — босого, с пустыми руками, в простых серых одеждах, точно пламя, окутанное дымом. Долгое мгновение его лицо не выражало ни радости, ни гнева, ни даже изумления. Он смотрел на него в оцепенении; мужественные, суровые черты его лица вмиг сделались бесстрастными, словно у воина, получившего в пылу сражения смертельную рану. Прежде страха, прежде самой боли — лишь немое потрясение и внезапное осознание того, что нечто изменилось безвозвратно и ничто уже не будет прежним. Фродо, охваченный внезапной тревогой, взглянул на Феанора и увидел на его лице почти зеркальное отражение чувств брата, разве что глаза его по-прежнему горели непоколебимым пламенем, а губы были плотно сжаты. Медленно, почти бездумно, не сводя глаз с Феанора, Финголфин соскользнул с коня и направился к нему. Поначалу Феанор не двигался, но, когда Финголфин оказался в нескольких шагах, он внезапно шагнул ему навстречу. Движением столь быстрым, что Фродо едва смог уловить его взглядом, король обхватил брата руками и привлек его к себе, крепко обняв. Он держал его и не отпускал, вцепившись пальцами в складки его серого одеяния. Пораженный Феанор замер, не в силах пошевелиться. Наконец он тоже поднял руки и прижал к себе брата, и так они стояли у границы леса, держа друг друга в объятиях, и, казалось, не заметили бы в своем воссоединении, если бы солнце успело сесть и вновь взойти над их головами. Но наконец Финголфин отстранился. Его взгляд оттаял и снова казался живым и светлым. Он отступил на шаг, замахнулся и с такой силой ударил Феанора по лицу, что тот рухнул на землю. Приподнявшись на локтях, Феанор взглянул на него снизу вверх. Он не был хрупкого сложения, но даже не пытался защититься, а бил брат изо всех сил. — Думаю, я это заслужил, — сказал он, коснувшись уголка рта, где губа была рассечена о зубы. Впервые с момента их встречи он почти улыбнулся. Не одна эмоция сменилась на лице Финголфина, прежде чем он заговорил. — Я ждал этого, брат, — сказал он, — очень, очень долго. Затем он протянул обе руки, чтобы помочь Феанору подняться, и снова обнял его, не сдерживая слез, смеясь и рыдая одновременно — в той удивительной, безудержной манере, свойственной Эльдар. Они покачивались, прижавшись друг к другу, шепча старые ласковые прозвища, обвинения и просьбы о прощении — обрывками фраз и вспышками мыслей. Как и в первый день своего прибытия в Аман, Фродо стоял в стороне, не желая мешать воссоединению тех, кто расстался в непримиримой вражде еще до первого восхода Луны и Солнца. Братья были поразительно похожи и чертами, и статью, и Фродо удивлялся, что не заметил этого сходства, впервые увидев Феанора под стенами Мандоса. Наконец они выпустили друг друга из объятий, и Финголфин обратил внимание на Фродо, словно только сейчас его заметил. — Фродо Кормаколиндо! — воскликнул он, переводя взгляд с него на Феанора и обратно, пытаясь понять, как они оказались здесь вдвоем. — В необычном же сопровождении ты явился. — Простите, к кому из нас относится ваше замечание? — отозвался Фродо, чья строгая почтительность в общении с владыками Нолдор за последние дни заметно поубавилась. Феанор расхохотался. — В необычном сопровождении? — вмешался он. — И что же тут необычного? Неужели ты не знаешь ничего о происхождении моего спутника и его истории? Финголфин нахмурился. — Малый народ среди великих деяний? — Я думал, на тебя была возложена забота оказать им гостеприимство! — сказал Феанор. — И это все, что ты о них знаешь? Я тебя просвещу. Это Фродо Сильмаколиндо, хранитель звездного света, странник по землям тени и, — он перешел на Всеобщее Наречие, — мой наставник в языках Внешних Берегов. Верховный Король теперь казался окончательно сбитым с толку и обратился к Фродо: — Прости мою неучтивость, я выразился так от удивления. Ты желанный гость и вдвойне желанный, благодаря тому, кого ты привел. Но ничего из этого не объясняет, как так произошло, что ты прибыл вместе с моим братом из Леса Возвращения, по которому не может пройти тот, кто не вкусил смерть. — Не позволяйте ему сбить вас с толку! — сказал Фродо, с улыбкой посмотрев на Феанора. — Я и сам не знаю, как там оказался, полагаю, это произошло не без вмешательства Мандоса. Но ваш брат вернулся по собственной воле, а не по моей, и в пути часто говорил о вас. Феанор бросил на него пристальный взгляд. — Разумеется, — произнес он; его лицо стало суровым. Он повернулся к Финголфину, и тепло исчезло из его глаз. — А теперь, Нолофинвэ, отдай мне корону. С лица Финголфина вмиг исчезли и радость, и недоумение; он холодно встретил взгляд Феанора. — Это твое право, — сказал он. Он обеими руками снял с головы венец и протянул его брату. Тот безучастно посмотрел на корону, словно не понимал, что именно держит. Воцарилась гулкая тишина, оба словно не дышали, стоя друг напротив друга. Затем Феанор глубоко вздохнул, взял брата за руку и вновь возложил венец ему на голову. Он заговорил чистым, ясным голосом, одной рукой сжимая ладонь Финголфина, а другой касаясь его головы. — Ныне это отходит от меня, как отошло от моего дома, — произнес он. — Второй сын Финвэ Нерожденного, владычество над Нолдор — твое. Моим правом короля я отрекаюсь от него. Моим правом наследника я отрекаюсь от него. Перед тобой и перед лицом этого свидетеля я отрекаюсь от него окончательно. Брат мой и король! Убрав руки, он медленно и с трудом, что совсем не походило на его обычные порывистые и решительные движения, опустился перед ним на одно колено Король вздрогнул и едва не подался вперед, чтобы его остановить. Это был мимолетный, почти мгновенно подавленный порыв, и он сдержался. Его лицо приняло выражение торжественной серьезности, но глаза были широко раскрыты от изумления или боли. Феанор продолжал: — Нолофинвэ Аракано, я присягаю тебе на верность, моя жизнь отныне принадлежит тебе, в этом мире и в мире грядущем. Славься, Король Нолдор, и мой Король! Король склонил голову, и Феанор поднялся на ноги. Губы Финголфина тронула еле заметная улыбка. — Знаешь, у нас уже есть целая церемония для передачи власти, равно как и для принесения клятвы верности, — сказал Финголфин. — Что ж, теперь у вас есть новая. Напряжение спало, и, хотя Феанор по-прежнему не улыбался, оба брата, казалось, чувствовали себя непринужденно в присутствии друг друга. Финголфин поправил венец на голове, хотя тот и без того держался ровно. — Зачем ты… — начал он. Феанор отмахнулся. — Очевидно, ты ехал ко мне с намерением предложить корону самому; я лишь решил избавить тебя от неловкости. — О, в самом деле? Феанор взглянул на коня, который мирно щипал траву на опушке. Седельные сумки были туго набиты. — Определенно. Иначе зачем ты приехал с запасным облачением и в венце без знаков твоего дома? — Неужто я позволил бы тебе вернуться домой неодетым? — Финголфин подошел к тюкам и, развязав их, достал богатое одеяние, украшенное вышивкой по рукавам и подолу. Он накинул его на плечи Феанора. — Кем бы я был, позволив своему собственному брату бродить по стране нагим, как какому-нибудь кающемуся из Чертогов Мандоса? Разве это был бы достойный прием? — Неужели вы и впрямь готовы были отказаться от власти над Нолдор? — нерешительно спросил Фродо, пока Феанор, отстранив брата, сам возился с замысловатыми узлами, завязками и застежками. — Разумеется, — ответил Король, теперь говоривший с Фродо столь же непринужденно, как и с братом. Феанор вознамерился было что-то сказать, но Финголфин опередил его. — О, я был уверен, что ты откажешься. Неужто три эпохи мира совсем ничему меня не научили? Власть — не твое призвание и не твоя отрада. Ты возненавидел бы каждую минуту под ее гнетом, и ты это знаешь. — Кроме того, короли Нолдор стали бы роптать, если б и вовсе не подняли открытый мятеж, — заметил Феанор. — А представь реакцию Олвэ? — Лицо Финголфина стало серьезным. — Но я не стал бы удерживать законную власть незаконно. Это тоже было бы предательством по отношению к моему народу. — Не стал бы! Ты все тот же ручной орел Манвэ, как я погляжу. — Ни одна птица Манвэ не сидит в клетке, брат, и ты это знаешь не хуже меня. С минуту они сверлили друг друга взглядами, но в их глазах уже не было настоящей угрозы. Затем Феанор широко раскинул руки. — Нет, пусть Благословенный Край вздохнет с облегчением! Всем и так будет непросто смириться с тем, что я свободно разгуливаю по этой земле; незачем пугать их еще и моим воцарением на троне! — Он кивком указал на Фродо. — Я узнал от своего спутника, что Вторые Сыны ныне правят всей Ардой. С чего бы Аману быть исключением? — Что ж! — сказал Фродо, снова переводя взгляд с одного на другого. — Кажется, я уже становлюсь здесь лишним. Полагаю, теперь вы продолжите путь вместе? — Что? — воскликнул Феанор. — Это начало, а не конец нашего пути. Ну, по крайней мере, моего пути, и я думал, что ты намерен сопровождать меня. Впрочем, если ты желаешь пересечь эти равнины в одиночку, милости прошу… — Конечно нет, если ты по-прежнему хочешь идти вместе. Мы держим путь в Тирион? — В Тирион? Нет. Не сейчас. Что мне там делать? Тот, с кем мне нужно было объясниться, уже нашел меня сам. — Он повернулся к брату. — Ступай, возвести, что отныне ты владеешь короной по полному праву, и, если сможешь, подготовь мой народ к известию о моем возвращении! Раз этот вопрос улажен, я должен отправиться к своей жене, которая ждала возможности свести со мной счеты даже дольше, чем ты, — и, быть может, она спросит с меня за долги более легкой рукой. — Феанор приложил ладонь к ноющей челюсти. — Ты что же, теперь в свите Тулкаса? — Да, к вынесшей много страданий Нерданэли и ее детям, — сказал Финголфин, проигнорировав последнее замечание. — Но не откладывай надолго возвращение в город! Ученые и мастера будут ждать тебя, а Хранители Знаний выстроятся в очередь, чтобы ты рассудил их споры. Мы должны устроить пир в твою честь, чтобы приветствовать тебя в мире, которым ты так долго пренебрегал. Феанор устремил взгляд за невысокие холмы, туда, где вдали на востоке вздымались заснеженные вершины величественных Пелори. — Ты говоришь о радушном приеме, — медленно произнес он. — Но я не забыл, даже если сумел забыть ты, обагрившую волны кровь и пламя на берегу. Мои дети вернулись прежде меня, но, несомненно, найдутся и те, кто не сможет принять нас, как и мир, в котором нас принимают. — Разумеется. — Финголфин затягивал пряжки седельных сумок на спине коня. — Столетиями ты сам стоял во главе тех, кто не был готов смириться. Чем было твое долгое изгнание, если не твоим собственным отказом принять подобный мир? Но ты наш, твои творения — наша история, и мы не смогли бы освободиться от тебя, даже если бы пожелали. Если бы мы отвергли тебя за то, что ты запятнан кровью, нам пришлось бы отвергнуть и весь мир за то, что он запятнан ею. — Он хлопнул Феанора по плечу. — Неужто ты хочешь сказать, будто принять прощение тяжелее, чем даровать его? Феанор взглянул на него, прищурившись. — Ты взваливаешь свое прощение на мои плечи, брат, словно намерен придавить меня им к земле. Финголфин только рассмеялся. — И что же, ты ужалишь меня в ногу в награду за мои старания? — Он снова повернулся к Фродо, стоявшему рядом с Феанором. — Нет, как же странно, Фродо, сбываются слова Олорина, которые он сказал мне, когда впервые привел вас, моих гостей, на эти берега. Все возвращаются домой. Ветер дул над равнинами, высокие облака плыли над холмами, покрывая их узором из света и тени, и Фродо почувствовал на душе давно позабытую легкость. — Верно, — тихо сказал он. — Все возвращаются домой. Даже если дом — это место, где мы никогда не бывали прежде.

* * *

— Вот, господин. — Бильбо ненавязчиво тронул локоть Верховного Правителя, протягивая ему один из своих носовых платков. — Что это? — О, — проговорил он, глядя на текущие по щекам Манвэ слезы, — я подумал, что вам это может пригодиться. Внизу, далеко от высочайших пик Таникветиля, на обращенной к миру границе Таурэ Энтулессон — Леса Возвращения, — Верховный Король Нолдор обнимал своего брата, вернувшегося вопреки всякой надежде из Чертогов Мертвых и изгнания. Бильбо с интересом всматривался вдаль. — Силы небесные! Я рад, что мой племянник хотя бы нашел, с кем поговорить. А я-то уж было подумал, что вы забыли о нем. — Забыли? Никогда. Никто не забыт. Головокружительная высота Горы больше не беспокоила Бильбо; он без особого труда освоил искусство дальнозоркости Манвэ, хотя по-прежнему предпочитал ближнее дальнему. Однако сейчас он со всем вниманием разглядывал племянника и его спутника. — И это в самом деле сам Феанор? Тот самый, который наломал столько дров в Древние Дни, создал вечернюю звезду и все такое? Я думал, ему не положено возвращаться до исцеления мира. Манвэ смотрел вниз, на равнины, где три фигуры — совершенно отчетливые, несмотря на расстояние, — вместе отправлялись домой. — Это и есть исцеление мира.