Глава 10

Прошло около двух недель с того дня, но для Эрика это время перестало быть чем-то измеримым. Утро, день, вечер — всё смешалось в одно бесконечное состояние, в котором не было ни облегчения, ни паузы. Он жил, двигался, отвечал, иногда даже смотрел на людей, но внутри него всё было иначе: словно какая-то часть его осталась там, в прошлом, на берегу, в тот самый день, а другая — застряла в настоящем, среди последствий, которые он не мог ни исправить, ни отменить. И чем больше времени проходило, тем яснее становилось — это не временное состояние, не шок, не реакция, которая со временем ослабнет. Это стало его новой реальностью. Каждое утро начиналось одинаково: он просыпался не потому, что выспался или отдохнул, а потому что тело больше не могло оставаться в неподвижности. Открывая глаза, он на секунду не понимал, где находится, но уже через мгновение всё возвращалось — не постепенно, не мягко, а резко, как удар. Мысль приходила первой, ещё до того, как он окончательно просыпался: «Это был я». И сразу за ней — всё остальное. Комната казалась чужой, воздух — тяжёлым. Он мог долго лежать, глядя в потолок, не двигаясь, не реагируя ни на что, пока, наконец, не заставлял себя подняться. На уроках он сидел так же, как и раньше, за той же партой, в той же аудитории, но всё изменилось. Его спина была чуть сгорблена, плечи опущены, взгляд направлен в стол или куда-то в сторону, но никогда — в глаза другим. Учителя говорили, объясняли, задавали вопросы, иногда называли его имя, но слова до него доходили приглушённо, словно через толщу воды. Когда к нему обращались напрямую, он поднимал взгляд с небольшой задержкой, будто возвращался откуда-то издалека, и отвечал коротко, без интонации, без эмоций. Его голос стал тише, ровнее, почти безжизненным, и это было особенно заметно тем, кто знал его раньше. Ино сидела не так далеко от него и наблюдала почти постоянно, хотя старалась делать это незаметно. Она видела, как он перестал реагировать на привычные вещи, как не улыбается, не раздражается, не вступает в разговоры, как будто из него убрали всё, что раньше делало его живым. Временами она ловила его взгляд — пустой, рассеянный, направленный в никуда — и каждый раз внутри что-то болезненно сжималось. Она знала, что произошло, знала, через что он проходит, но это знание не помогало. Напротив — делало всё тяжелее, потому что она понимала: никакие слова не смогут просто взять и вытащить его из этого состояния. Сузаку, в отличие от неё, не смотрел так долго, но замечал не меньше. Он видел, как Эрик перестал реагировать даже на него, как не отвечает на короткие замечания, как игнорирует попытки заговорить после уроков. Несколько раз он подходил к нему прямо, без обходных путей, с привычной прямотой, которая раньше всегда работала. — Эрик, — сказал он однажды, остановившись рядом с его партой, — так не пойдёт. Эрик поднял на него взгляд. Пустой, уставший, как будто он не спал несколько дней подряд. — Что именно? — тихо спросил он. Сузаку нахмурился, скрестив руки на груди. — Ты понимаешь, о чём я. Ты исчезаешь, даже когда сидишь прямо перед нами. — нахмурился Сузаку скрестив руки на груди. На секунду повисла тишина. Ино тоже посмотрела на Эрика, ожидая ответа, но он только отвёл взгляд в сторону. — Я здесь, — сказал он, но даже ему самому эти слова показались чужими. — Нет. Ты не здесь  — ответил Сузаку, сжав зубы, явно сдерживая раздражение. Но Эрик уже не слушал. Или делал вид, что не слушает. Разницы почти не было. После уроков всё повторялось с точностью до мелочей. Эрик вставал не сразу, дожидался, пока большинство уйдёт, и только потом направлялся к выходу, избегая любых разговоров. Ино несколько раз пыталась догнать его в коридоре, звала по имени, ускоряла шаг, но он либо не слышал, либо не хотел слышать. Сузаку однажды просто пошёл за ним, молча, без слов, но через пару минут остановился — не потому что передумал, а потому что понял: сейчас это не сработает. И всё же они не сдавались. Каждый день, почти в одно и то же время, они приходили к его комнате. Сначала стучали осторожно, будто боялись спугнуть, затем — настойчивее, когда ответа не было. Они знали, что он там. Свет под дверью, редкие шаги внутри, тишина, которая была слишком «живой», чтобы означать отсутствие. — Эрик… — голос Ино звучал мягко, но в нём уже давно поселилась тревога, — открой, пожалуйста. Тишина. — Мы знаем, что ты внутри — постучал сильнее Сузаку, уже не скрывая раздражения. Ответа не было. Только глухое молчание, которое становилось всё тяжелее с каждой секундой. Внутри комнаты Эрик сидел прямо у двери, спиной прислонившись к холодной поверхности, словно это могло удержать его на месте. Он слышал каждое слово. Слишком чётко. Слишком ясно. И именно поэтому не открывал. «Вы не должны это видеть.» Мысль была почти спокойной, но в ней скрывалось что-то болезненное. Сузаку тяжело вздохнул и провёл рукой по волосам, явно сдерживая раздражение, которое накапливалось в нём уже не первый день, и остановился почти вплотную к двери, будто надеялся, что это сократит расстояние между ними не только физически. — Эрик, это уже не смешно. Ты не можешь просто закрыться и… — он не договорил, потому что в этот момент изнутри раздался голос. — Могу, — резко прозвучало из-за двери. Оба замерли. Этот голос был глухим, приглушённым, будто доносился из глубины, но в нём впервые за всё это время появилась эмоция — не усталость, не пустота, а напряжение, почти болезненная резкость, как если бы каждое слово давалось через усилие. Ино сразу сделала шаг ближе, почти вплотную к двери, словно пыталась не просто услышать, а почувствовать его. — Тогда хотя бы поговори с нами, — тихо сказала она, и в её голосе не было давления, только искреннее беспокойство, которое уже невозможно было скрыть. Пауза затянулась. Внутри Эрик стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как всё в нём сжимается, будто каждая мысль, каждое воспоминание давили на него изнутри, не давая ни вдохнуть нормально, ни отступить. Его пальцы сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели, но он этого почти не ощущал — физическая боль давно перестала иметь значение, но всё же Эрик открыл дверь. — О чём? — тихо спросил он, наконец, голос стал ниже, тише, но в нём чувствовалась усталость, которая была глубже обычной усталости от бессонницы или напряжения. — О том, что происходит, — ответила Ино, не повышая голоса, — о тебе. Эти слова задели его сильнее, чем он ожидал. В голове вспыхнули образы, накладываясь друг на друга, переплетаясь, становясь всё более невыносимыми: прошлое, море, крики чаек, смех, который обрывался слишком резко… и Сэм, стоящий там, в тот день. — Нет… — выдохнул он, качнув головой, хотя они этого не видели, — вы не понимаете… Сузаку сделал шаг ближе, его голос стал жёстче, но в этой жёсткости скрывалось не раздражение, а попытка достучаться. — Тогда объясни. И в этот момент что-то внутри Эрика сорвалось. Не резко, не с криком — а как тонкая грань, которая просто не выдержала давления. — Виноват я! — сказал он резко, и голос его дрогнул, но не стал тише, наоборот — в нём впервые за долгое время появилась настоящая сила, пусть и разрушительная, — всё это… всё, что произошло… это из-за меня! Снаружи воцарилась тишина. Не пустая, а напряжённая, наполненная смыслом, словно сами стены удерживали это признание. Ино опустила взгляд, её пальцы сжались, но она не отступила ни на шаг. — Эрик… — тихо произнесла она, но он уже не мог остановиться. — Я отправил его туда, — продолжил он, уже тише, но каждое слово стало тяжелее, словно он буквально выталкивал их из себя, — в прошлое… я сделал это… и всё началось тогда… понимаете? Он замолчал, но тишина только усилила сказанное. Перед глазами снова вспыхнуло то, что он даже не видел полностью, но чувствовал — страх, чужая боль, и главное — осознание того, что для другого человека это был он. — И Трисс… — начал он и остановился, будто само слово было слишком тяжёлым, — она думала, что это я… Его дыхание сбилось, он сжал кулаки ещё сильнее, и голос стал почти хриплым. — И теперь она ушла… — добавил он тише, — ушла из школы… из-за этого… из-за меня… Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, окончательные. Ино закрыла глаза на секунду, глубоко вдохнула, словно собираясь с силами, потому что понимала — сейчас любое слово может либо помочь, либо окончательно сломать его. — Ты не отвечаешь за всё, что сделал он, — тихо сказала она. Эрик тихо усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли жизни, только горечь и пустота. — Но это я дал ему возможность, — ответил он, — без меня этого бы не было… ни тогда… ни сейчас… Тишина снова опустилась между ними, но теперь она была глубже, тяжелее, как будто сама комната стала меньше, сжимая пространство между ними. Стоило лишь Эрику закрыть глаза, как всё возвращалось снова, без пауз, без ослабления. Море. Смех. Лицо Сэма. Его собственные руки, отправляющие его в прошлое. И поверх этого — другое: чужой страх, чужая боль, и мысль о том, что человек, которому он не смог помочь, теперь ушёл, исчез, потому что не смог больше оставаться там, где всё это произошло. Это произошло спустя ещё несколько дней — один из тех дней, которые тянулись одинаково тяжело, почти неотличимо друг от друга, словно время перестало двигаться вперёд и просто застыло в одном состоянии. Школьные коридоры были наполнены привычным шумом: голоса, шаги, обрывки разговоров, чей-то смех, хлопающие двери кабинетов — всё это сливалось в общий фон, который раньше казался естественным, но теперь Ино воспринимала иначе. Она шла медленно, почти не замечая окружающих, потому что её мысли снова и снова возвращались к Эрику, к его голосу, который звучал изнутри всё тише с каждым днём, и к тому, как он буквально исчезал, оставаясь физически рядом. Она больше не могла просто ждать, надеяться, что он справится сам. Внутри неё нарастало ощущение, что если ничего не сделать сейчас — будет поздно. Она уже собиралась свернуть к лестнице, когда услышала разговор за поворотом. Голоса были знакомые — Миллитари и Асуяма. Ино не собиралась подслушивать, но что-то в интонации Миллитари заставило её остановиться, почти инстинктивно. Она осталась на месте, не двигаясь, и слова сами начали складываться в смысл. — …я говорю, это возможно, — спокойно произнесла Миллитари, её голос звучал ровно, без эмоций, как будто речь шла о чём-то абстрактном, — человеческая память не фиксирована. Она подвижна. Её можно изменить, стереть отдельные фрагменты, ослабить воспоминания, которые оказывают наибольшее влияние. И однажды я смогу это делать. — Ты говоришь так, будто это легко, — скептически сказала Асуяма. — Легко это не будет, — ответила Миллитари, — и крайне нестабильно. Эти слова срезали Ино как холодный ветер. Она сделала шаг вперёд, не задумываясь. — Миллитари… — её голос прозвучал тихо, напряжённо. — Это правда? Ты можешь… помочь изменить память? Миллитари внимательно посмотрела на неё, не удивляясь, а оценивая. — Я говорила, что это возможно в теории, — ответила она ровно, — но теорию и практику нельзя отождествлять. — Но это возможно, правда? — голос Ино стал твёрже, настойчивее. Асуяма приподняла бровь, но не перебивала. — Зачем тебе это? Ино сжала пальцы, глубоко вдохнула и тихо сказала: — Не для меня… для него. — Для кого? — спросила Миллитари. — Для Эрика. — Её голос дрожал, но в нём звучала решимость. — Он… он сломался. Не просто усталость, не настроение… он живёт в этом состоянии вины и страха, и это не проходит. Если убрать часть воспоминаний… хотя бы немного… — Ино сделала шаг ближе, — может быть, он сможет снова дышать. Жить. Миллитари молчала, глаза её были сосредоточены, словно она пыталась оценить весь масштаб просьбы. — Ты понимаешь, что это опасно? — спросила она. — Память не фрагмент, который можно просто вырезать. Всё связано. — Я понимаю… но если есть хоть малейший шанс… — Ино шагнула ближе, её голос дрожал от боли и отчаяния, — я должна попробовать. — Я знаю только теорию, — сказала Миллитари, — практики нет. — Тогда попробуй. — Голос Ино прозвучал твёрдо, почти вызов. — Он не может ждать. — Я не обещаю результат и не гарантирую, что это поможет, — спокойно ответила Миллитари. — Но я попробую. Ино кивнула. В её глазах появилась осторожная надежда, хрупкая, но настоящая. Она сделала шаг вперёд и сказала почти шёпотом: — Спасибо… — тихо сказала она. — Большое спасибо. Миллитари лишь кивнула, её взгляд оставался серьёзным. Она понимала, что вмешательство в память — риск, который нельзя полностью контролировать, но она также видела, насколько Эрик нуждается в этом, насколько тонка грань между ним и полным разрушением, если не предпринять шаги сейчас. Вечером, когда школа уже опустела и коридоры наполнились лишь шорохом редких шагов, Ино подошла к комнате Эрика с лёгким, почти незаметным стуком. Её сердце билось слишком быстро, дыхание сбивалось, а в груди стоял непонятный комок тревоги — тревоги за него. Дверь приоткрылась, и часть его лица выглянула наружу — усталое, напряжённое, измождённое. Но глаза были насторожены, как будто он сразу почувствовал приближение опасности, даже без слов. — Эрик… можно поговорить? — тихо начала Ино, её голос дрожал чуть-чуть, но пробивался сквозь его внутреннюю стену. Он посмотрел на неё, сжался, словно готовясь отразить нападение. — О чём? — сухо, с оттенком раздражения. Каждое слово было как защита, как щит, который он возводил вокруг себя уже слишком долго. — О тебе, — сказала Ино, делая осторожный шаг вперёд. — О том, что с тобой происходит… и о том, что мы можем попробовать сделать. Эрик отступил, прислонившись спиной к стене. Его взгляд упал, а плечи дрогнули под тяжестью воспоминаний. — Я не знаю, о чём ты… — его голос был тихий, почти исчезающий. — Мне кажется… всё это бессмысленно. — Эрик, — мягко сказала Ино, приближаясь, — дело в Миллитари. Она знает способ… ослабить или совсем убрать воспоминания. Тот груз, который давит на тебя, который разрушает изнутри. Я не знаю точно, сработает ли это, но… это шанс облегчить то, что мучает тебя слишком долго. Он хмуро нахмурился, отстраняясь шагом назад, будто она предложила ему прыжок в пропасть. — Я не верю… — выдохнул он, — я не верю, что можно стереть это и что это хоть как-то поможет. Всё, что я пережил… нельзя просто взять и убрать. — Я знаю, — кивнула Ино, чувствуя, как внутри сжимается грудь, — я понимаю, что это страшно. Но это не значит, что это невозможно. Это способ ослабить ту тяжесть, которая давит на тебя изнутри, чтобы ты мог хотя бы вдохнуть. — А если что-то пойдёт не так? — его голос сорвался на хрип, глаза метались по комнате, ищущие выход. — Если я потеряю не только боль, но и себя? Ино приблизилась ещё ближе, опустив взгляд, чтобы встретиться с его глазами. — Мы будем контролировать каждый шаг, — тихо сказала она. — Ты не потеряешь себя. Ты потеряешь только то, что ломает тебя изнутри. Я буду рядом. Я не позволю, чтобы что-то пошло не так. Он сжал кулаки, глубоко вдохнул, чувствуя, как паника и сомнения переплетаются с надеждой. Он не верил в этот способ, не верил, что это возможно, но впервые за долгое время он ощутил, что есть шанс, хоть и небольшой, избавиться от тяжести, которая разъедала его изнутри. — Хорошо… — наконец произнёс он, голос дрожал, и в нём слышалось сопротивление, страх, но также и уступка, — я попробую. Ино улыбнулась, мягко, поддерживающе, несмотря на тревогу, которая жила в ней самой. —Мы всё сделаем вместе. Ты не один. Он замер, позволяя этим словам дойти до него, медленно опуская плечи, будто впервые за долгое время разрешил себе поверить, что кто-то готов разделить с ним его боль. И хотя сомнения всё ещё жили в его глазах, он тихо кивнул, готовый сделать первый шаг. Позже, когда вечер уже почти поглотил город, и лишь редкие фонари пробивались сквозь густую темноту улиц, они пришли к Миллитари. В гостиной было тихо, почти затаённо: сама Миллитари сидела в кресле, её сестра Асуяма наблюдала со стороны, а рядом, на диване, сидел молодой человек Миллитари — Ичиго. Он время от времени бросал на Эрика взгляд, спокойный и оценивающий, словно пытаясь понять, насколько серьёзно тот настроен. Атмосфера была необычайно сосредоточенной, почти напряжённой; каждый присутствующий, казалось, ощущал, что сейчас начинается нечто важное, что шаг, который они собираются сделать, изменит многое. — Эрик, садись, — сказала Миллитари ровным, уверенным голосом. Она не пыталась смягчить слова, но старалась создать ощущение безопасности. — Прежде чем мы начнём, я расскажу тебе, как работает процесс. Это не магия, и это не простое вычёркивание страниц из книги. Мы не можем просто удалить воспоминания — мозг устроен сложнее. Мы выявляем фрагменты, которые травмируют сознание, и ослабляем их влияние, чтобы они не разрушали тебя изнутри. Эрик слушал, слегка напряжённый, внутренне сжавшись. Каждое слово ощущалось острым, как нож, и одновременно обнадёживающим. Он видел, как Ино стоит рядом, её лёгкий жест, лёгкое прикосновение к его руке, её присутствие помогало ему удерживать себя в равновесии. — Но для того чтобы это работало, — продолжила Миллитари, — мне нужно, чтобы ты рассказал мне о том, что именно давит на тебя. Я не могу читать мысли или угадывать фрагменты, которые нужно ослабить. Я могу лишь направлять процесс, но чтобы искать и работать с памятью, мне нужно понимать механизм. Ты должен говорить о том, что причиняет боль. И чем точнее ты сможешь описать конкретные воспоминания, тем безопаснее будет процесс. Эрик сжал кулаки, лицо его побелело, а губы дрогнули. Он почти сразу почувствовал волну сопротивления: как можно открывать это перед кем-то? Но рядом была Ино — её взгляд, тихий, настойчивый, без давления, только присутствие. Она мягко положила руку ему на плечо, и эта простая поддержка давала смелость. — Я… — начал Эрик, голос дрожал, словно проглатывая слова, — я не знаю, смогу ли… рассказывать это. — Эрик, — сказала Миллитари спокойно, но с лёгким акцентом строгости, — это не пытка. Ты не обязан проживать это заново. Просто назови событие, момент, который давит на тебя сильнее всего, чтобы я могла понять, куда направить работу. Я буду осторожна. Я не буду трогать остальное. Эрик закрыл глаза на мгновение, глотая страх и стыд одновременно. Всё это висело на нём как тяжёлая тень. Но слова Миллитари — её контроль, её уверенность — давали слабую надежду, что этот груз можно хотя бы слегка приподнять. — Хорошо… — наконец сказал он тихо, и голос его дрожал, — Я расскажу вам всё, от начала и до конца… День начинался с яркого солнца, которое растекалось по берегу широким золотым сиянием, освещая каждую каплю воды, каждый песчинку, каждый скрипучий стебель водорослей, торчащий из песка. Солнце казалось почти волшебным — оно касалось всего вокруг, пробуждая мир к жизни, делая его прозрачным и лёгким. Эрик держал за руку младшего брата Роберта, ощущая мягкое тепло его маленькой ладони, которая сжимала его собственную с доверием, почти слепой верой в защиту старшего. Ему было шесть лет, Роберту — четыре, и мир вокруг казался одновременно знакомым и фантастическим, местом, где не существовало опасности. Родители оставили их ненадолго, доверяя детям их собственную игру на берегу, и братья, смеясь, побежали к воде, наслаждаясь прохладой, мягким шумом прибоя, солнечными бликами, которые скользили по морской глади, и песком, рассыпавшимся между пальцев. — Смотри, Роберт, вода тёплая! — радостно сказал Эрик, подталкивая брата к мелкой прибрежной воде. Роберт морщился, плечи его слегка подрагивали от страха, но доверие к старшему брату пересилило. Они шли по песку, смеясь, а каждый новый шаг казался им открытием, каждой волной встречая новую радость. И тогда появился он — Сэм. C уверенной походкой и улыбкой, которая на первый взгляд казалась дружелюбной. — Привет, — сказал Сэм, подмигнув Эрику. — Я знаю место получше для купания. Там вода глубже, но не страшно. Ты сможешь нырнуть и увидеть, как красиво всё под водой. Эрик кивнул, его сердце забилось быстрее. Обещание приключения казалось почти невозможным сокровищем, манящим к себе. Роберт напрягся, делая шаг назад, но Эрик приободрил его: — Не бойся, Роберт, я с тобой. Сэм повёл их к более глубокому участку моря, где вода достигала пояса Эрика. Роберт держался близко, слегка дрожа от волнения. Эрик ощущал ответственность: он нес за себя и за брата, чувствовал каждый трепет младшей ладони, каждый робкий смех, который казался ему жизненно необходимым, как воздух. В этом мире, полном солнца и отражений, он был защитником, и это чувство было одновременно радостным и тяжёлым. — Смотри, здесь намного лучше! — сказал Сэм. — Ты можешь нырнуть и посмотреть на дно, там так красиво. Эрик с головой погрузился в воду, наслаждаясь прохладой, свободой и игрой света и тени. Он видел, как солнечные лучи скользят по песку под водой, как отражения играют на его щеках, как мир вокруг кажется одновременно настоящим и сказочным. Роберт хохотал, его смех разливался по воздуху, смешиваясь с шумом волн, словно музыка, которую невозможно забыть. Но вскоре внимание Эрика отвлекло что-то в воде — маленькая серебристая рыба, капли, блестящие, как крошечные драгоценные камни, переливы солнечного света — и он не заметил, как Роберт начал отдаляться. Сердце Эрика сжалось, когда он повернулся и увидел, что брат уже слишком далеко. — Роберт! — закричал он, его голос рвался сквозь шум волн, словно стон, прорывающийся сквозь пустоту. — Роберт! Паника мгновенно охватила его, каждая мышца напряглась, дыхание стало прерывистым и острым, как нож. Роберт тонул, и Эрик не успевал дотянуться. Вода казалась тяжёлой, сдавливающей грудь, тянущей руки и ноги вниз, пока крики его брата растворялись в шуме волн. Сэм стоял рядом, почти незаметно, но его присутствие ощущалось как невидимая тень, холодная, чуждая, зловещая. Эрик плыл, кричал, тянул брата, но не успевал. Сердце сжималось, дыхание срывалось, мысли кружились в хаотичном вихре ужаса и вины. Каждое мгновение было вечностью, каждое движение — борьбой со временем, с силой воды, с собственной слабостью. Когда он, дрожа и почти без сознания, выбрался на берег, родители уже подбежали. Мать схватила его за плечи, пытаясь обнять и успокоить, но его взгляд зацепился за отца: ледяная дистанция, холодное молчание, формальное принятие — невидимая стена, которая сжала его сердце ещё сильнее. — Что случилось, Эрик? — спросила мать с тревогой, но её голос не мог проникнуть сквозь бурю в его голове. — Я… я согласился идти с ним… он… Роберт… — слова путались, слёзы катились по щекам, горло сжималось от отчаяния. — Ты не виноват, — шептала мать, обнимая его, но её слова тонули в пустоте, которая росла внутри от взгляда отца. Эрик помнил каждый день после происшествия. Сначала — шок, невозможно поверить, что такое произошло, что он не смог защитить брата. Ночи в тишине, глаза полные ужаса, мысли о том, что если бы он только сделал что-то иначе… воспоминания, которые возвращались с удвоенной силой каждый раз, когда он закрывал глаза. Годы шли, и Эрик медленно начал понимать, что невозможно жить, погружаясь только в чувство вины. Он начал доверять окружающим: сначала учителям, которые не обвиняли, а направляли; потом друзьям, которые принимали его молчание, но всегда были рядом, когда это было необходимо. Каждый маленький шаг, каждая улыбка, каждый жест доброты позволяли ощущать тепло, которое казалось утраченным навсегда. Но чувство вины жило глубоко внутри, тихо шепча о том, что нельзя исправить, нельзя вернуть. Каждый новый день приносил одновременно боль и возможность выбора: жить, действовать, заботиться о других. Эрик сидел на стуле. Его глаза блестели от слёз, а на лице проступала боль, накопленная годами. Когда он закончил рассказывать историю о том солнечном дне, когда потерял младшего брата, комната погрузилась в тяжёлое молчание. Никто не перебивал его, никто не пытался утешить — просто слушали, как он выговаривает ту боль, которую так долго носил внутри. Процесс начался. Миллитари сосредоточилась, её руки излучали мягкий поток энергии, направленный на воспоминания Эрика. Сначала всё шло плавно: боль смягчалась, напряжение отступало, воспоминания о море, о Роберте, о том солнечном дне, казалось, становились мягче. Эрик почувствовал лёгкость, впервые за годы он почувствовал, что груз, который давил на него, начинает спадать. Он взглянул на Ино, и в её глазах увидел поддержку, веру, что всё будет хорошо. — Почти всё идёт как надо, — тихо сказала Миллитари. — Держись, Эрик. Эрик кивнул, пытаясь синхронизировать дыхание, успокоить пульс. Он чувствовал, как его тело постепенно расслабляется, как плечи опускаются, руки дрожат, но больше не сжаты в кулаки. Он пытался удерживать внимание на Ино, на её тепле, на том, что она рядом. Каждое её движение, каждый взгляд были якорем, который удерживал его в реальности. Но когда Миллитари начала углубляться, достигнув самых болезненных слоёв памяти — того момента, когда Эрик потерял Роберта, когда море поглотило младшего брата и всю ответственность за трагедию — процесс резко пошёл не так. Эрик внезапно дернулся, тело выгнулось дугой, руки судорожно сжались. Его крик разорвал тишину комнаты, пронзительный, болезненный, полный ужаса и отчаяния. Голова дернулась вперёд, глаза широко раскрылись, и из них хлынула кровь. Из носа тоже пошла кровь, смешиваясь со слезами, оставляя на белой коже яркие, почти зловещие следы. — Эрик! — вскрикнула Ино, бросаясь к нему, но Миллитари холодно подняла руку. — Не трогай его! Тело Эрика бьётся в судорогах, сознание колеблется между реальностью и кошмаром памяти. Каждая клетка сопротивляется, память оживает, вытягивая из него энергию, которую невозможно контролировать. Его дыхание стало рваным, прерывистым, крики звучат как вопль души, разрывающейся от боли и ужаса. Ино сидела рядом, наблюдала, как руки Эрика судорожно дергаются, как плечи бьются от непосильного напряжения, и ощущала, что часть её самой втягивается в этот хаос. Она говорила тихо, почти шепотом, сквозь слёзы: — Держись… Я рядом… Я с тобой… Дыши… Всё будет хорошо… Но процесс вышел из-под контроля. Миллитари крепко держала его плечи, направляла поток энергии, но сопротивление воспоминаний было слишком сильным. Эрик кричал, терял связь с настоящим, его тело трясло, кровь стекала, глаза слепо блестели. — Почти… — дрожал голос Миллитари. — Почти… держись… Но Эрик потерял сознание. Его тело осело на пол, руки дергались, дыхание стало едва различимым. Комната погрузилась в холодное молчание, наполненное ужасом и беспомощностью. Ино села рядом, сжимая руки, не зная, как помочь. Сердце колотилось, глаза были полны слёз, но она не отходила, не оставляла его, держала взгляд на Эрике, пытаясь стать для него якорем, удерживающим в этом хаосе. Миллитари опустила руки, безмолвно понимая, что контроль над процессом потерян. Процесс, который должен был облегчить боль Эрика, превратился в инструмент разрушения, оставив всех в комнате в состоянии шока, страха и бессилия. Эрик лежал на полу, его тело казалось безжизненным, но грудь с трудом поднималась и опускалась, дыхание прерывистое, слабое. Кровь, смешавшись с потом и слезами, текла с его лица, оставляя яркие следы на белой одежде. Глаза были закрыты, щеки влажные от красной жидкости, и каждый вдох звучал как странное, хриплое эхо внутри комнаты. Ино опустилась рядом, скользя коленями по полу, чтобы быть ближе. Она сжимала его плечо, слегка трясла, осторожно, боясь навредить ещё сильнее, её руки дрожали, но голос оставался ровным, почти шепотом: — Эрик… проснись… Пожалуйста, держись… — она не знала, кто сейчас важнее — его жизнь или её вера, что всё ещё можно исправить. — Ты должен быть с нами… Ичиго стоял чуть в стороне. Его глаза не отрывались от Эрика, а сердце билось так, будто каждый удар Эрика отзывался у него внутри. Он вызвал скорую, повторяя операторам, что ситуация критическая, но даже через связь чувствовалось, что ситуация выходит из-под контроля. Миллитари стояла ближе к центру комнаты, руки всё ещё слегка подняты, остатки потока энергии, который должен был контролировать процесс, исходили от неё. Её лицо было бледным, глаза широко раскрыты, губы сжаты. Она понимала, что процесс сорвался. Тот контроль, который она считала возможным, исчез. Вина разливалась по телу, холодная, тяжёлая, давя на плечи, грудь, голову. — Нет… нет, нет, нет… — прошептала она, дрожа. Она чувствовала, как энергия, которую она направляла, вырывается наружу, как неуправляемая буря. Каждый крик Эрика, каждый вздрагивающий мускул — её ответственность. — Всё шло правильно… я должна была справиться… Эрик вдруг дернулся, его тело выгнулось дугой, руки сжались в кулаки, ноги выпрямились, глаза резко раскрылись. Из носа и глаз хлынула кровь, заливая щёки, смешиваясь с потом. Его крик вырвался, как дикий, нечеловеческий звук боли и ужаса. Он бился в полу, дергался, грудь поднималась в неровном, судорожном ритме, дыхание стало прерывистым и почти невнятным. Миллитари чувствовала себя раздавленной. Её руки тряслись, пот стекал по лицу, сердце билось в бешеном ритме, но она понимала — это её ошибка. Процесс должен был идти мягко, поэтапно, но Эрик оказался слишком уязвим, память сопротивлялась, энергия вырвалась наружу. Она думала о том, что могла подготовиться лучше, что не должна была начинать без полной уверенности, но теперь было поздно. — Я… я должна была быть осторожнее… — прошептала Миллитари почти себе, глядя на безжизненное тело Эрика. — Это моя вина… Минуты тянулись мучительно. Комната была наполнена хаосом: запах крови, смешанный с потом, ритмичные, тяжёлые хрипы Эрика, шум телефона Ичиго, дрожащие руки Ино и едва сдерживаемое отчаяние Миллитари. Каждый звук, каждый вздох становился тяжёлым, как будто воздух сам был наполнен ужасом. Ичиго громко крикнул диспетчеру: — Он потерял сознание, реанимацию срочно! Ино продолжала держать Эрика, наклоняясь над ним, чтобы хоть немного стабилизировать его положение. Она ощущала, как его тело постепенно оседает на пол, мышцы расслабляются, но дрожь не исчезает. Её пальцы сжимались на одежде, слёзы стекали по щекам, смешиваясь с кровью и потом. Когда скорая приехала, Ичиго и Ино аккуратно подняли Эрика, стараясь не причинить ещё больше травмы. Ино продолжала держать его плечи, не отпуская даже на мгновение, ощущая каждое движение его тела, каждую слабую реакцию. В машине скорой помощи Ино сидела рядом, её руки по-прежнему на Эрике, а глаза не отрывались от его лица. Кровь покрывала части его кожи, но дыхание оставалось слабым, еле заметным. В больнице врачи сразу забрали Эрика в реанимацию. Ино осталась в коридоре, опустившись на жёсткий стул, её взгляд был прикован к двери, за которой он был. Сердце билось так, что казалось, каждая клетка её тела содрогалась вместе с ним. Миллитари осталась рядом, плечи опущены, глаза полны отчаяния и вины. Она не могла смотреть на других, она не могла говорить — лишь стояла, чувствуя тяжесть того, что вышло из-под контроля. Она понимала: её знания и умения должны были помочь, но вместо этого процесс привёл к почти катастрофическому исходу. Каждая минута тянулась вечностью. Каждый звук из реанимации отдавался эхом в коридоре, и каждый стук сердца Ино казался ей отражением слабого дыхания Эрика. Миллитари стояла рядом, тихо, не вмешиваясь, но каждый её вдох был наполнен болью и виной. Она не могла исправить случившееся, могла лишь молиться, чтобы Эрик выжил и чтобы её ошибка не уничтожила его полностью. Наконец дверь открылась, и врач вышел. Его лицо было каменным, голос тихий, но каждое слово звучало как удар в грудь: — Эрик впал в кому. Ино едва не рухнула на пол. Руки дрожали, пальцы сжимались в кулаки, дыхание становилось прерывистым, слёзы текли сами собой. Она не могла поверить услышанному, не могла принять это.. Пустота в груди росла с каждой секундой, будто кто-то вырвал самое важное. — Нет… — прошептала Ино сквозь слёзы, голос едва слышен. — Это невозможно… Это не может быть правдой… Палата была пуста и холодна, только тёплый свет лампы касался лица Эрика, делая его ещё бледнее. Он лежал неподвижно. Каждый звук здесь казался слишком громким: тихий шорох занавесей, лёгкое биение приборов, едва слышные шаги. Эрик не слышал, не чувствовал — он был полностью отрезан от мира, погружён в собственную бездну, в коме, где каждая секунда длилась вечность. Дверь скрипнула, и вошла Трисс. Она шла медленно, будто изучая палату, каждую тень, каждый предмет, но её взгляд был прикован к Эрику. Она остановилась у кровати, не делая лишних движений, но напряжение в комнате сразу стало ощутимым, как электрический заряд. Она наклонилась над ним, её лицо было холодным, глаза светились решимостью, смешанной с внутренней яростью. — Ты думаешь, что всё сойдёт с рук… — тихо сказала она. — Думаешь, что я забуду? Я долго ждала этого момента и теперь… ты в мой власти… Эрик остался неподвижным. Его тело было беспомощно, глаза закрыты, дыхание редкое и тихое. В его полном бессилии Трисс увидела и слабость, и власть одновременно. Каждый вдох, каждое движение его груди было для неё сигналом, что она может действовать, что теперь ситуация полностью под её контролем. Она медленно обошла кровать, оценивая его с разных сторон, её пальцы слегка сжали края простыни. Она не собиралась уходить, не собиралась ждать — её план только начал обретать форму.