Сломанная и возрожденная

Стук двери, ударившейся о стену, прозвучал как выстрел, прежде чем Лира успела сделать даже шаг. Это был звук не просто закрывающейся створки — это был звук захлопывающейся ловушки, падения гильотины, обрыва последней нити. Воздух в покоях сгустился, стал вязким и горячим, будто она вдруг оказалась внутри гигантского, дышащего лёгкого. Мощная рука, обжигающая, будто кованая сталь, только что вынутая из горна, впилась ей в запястье с такой силой, что кости хрустнули в протесте — не ломаясь, но напоминая, насколько хрупка человеческая конструкция перед этой мощью. Её рывком втянули обратно в покои. Дверь захлопнулась сама собой с окончательным, металлическим щелчком, отрезав путь к отступлению, к тому коридору, где несколько секунд назад ещё теплилась надежда на передышку. Запах — кожи, ладана, дорогих масел, и его собственный, пряный, животный аромат, напоминающий о буре в пустыне, диком мёде, дыме от костра из запретных трав и тёмной, липкой магии — снова накрыл её с головой, проник в легкие, в кровь, в самые потаённые уголки сознания. – Я передумал, – его голос прозвучал прямо над её ухом, низкий, хриплый, лишённый тех бархатных, играющих интонаций, что звучали минуту назад. В нём слышалась только грубая, первозданная, неоспоримая власть. Его угольные глаза, обычно тлеющие насмешливыми искрами, пылали теперь ровным, необузданным пламенем чистой, неотфильтрованной похоти. Оно освещало изнутри его черты, делая их ещё более резкими, почти чудовищными. – Отпускать тебя сейчас... после такого представления... было бы непростительной расточительностью. Ты разожгла огонь, человечишка. Искру. Теперь потуши его. Собственным телом. Он толкнул её в центр комнаты, не сильно, но с такой абсолютной уверенностью, что она не могла устоять. Лира очутилась там, где кровавые отблески лавы плясали по полированному чёрному полу, создавая иллюзию, будто она стоит на раскалённых углях, на самой грани испепеляющей бездны. Её босые ноги скользнули по гладкой, холодной поверхности; она едва удержала равновесие, инстинктивно расставив руки. – Стриптиз, – приказал он, отчеканивая каждое слово, будто выбивая их на каменных скрижалях. Он отступил на шаг, скрестив руки на могучей, как у кузнеца, груди. Его тень, искажённая рогами и распростёртыми крыльями тьмы, накрыла её целиком, поглотила свет лавы, превратив её в силуэт в центре чёрного круга. – Танцуй. Для меня. Только для меня. Сейчас. И начни с того жалкого лоскута, что ты называешь халатом. Его командный тон не оставлял пространства для пререканий, мольбы, отсрочки или игры. Это был голос стихии, обрушивающейся на берег, голос землетрясения, раскалывающего скалу. Лира замерла. Леденящий страх, только-только начавший отступать под натиском холодной решимости, снова сковал её тело, превратив мышцы в мрамор, в лёд. Сердце колотилось где-то в висках и в горле, гулкий, неистовый, первобытный стук, заглушавший все остальные звуки — даже потрескивание энергии в камине, даже отдалённый рокот лавы. Она стояла, беззвучно шевеля губами, мелко дрожа, как осиновый лист на ветру, обернувшись в чёрный шифон, как в последний, жалкий, прозрачный бастион своей стыдливости, своего прежнего «я», своей человечности. – Танцуй, – повторил он, и в его голосе прозвучала опасная, змеиная нетерпимость. Один из его длинных, изящных пальцев слегка пошевелился, и воздух вокруг неё сжался, стал физически давить на рёбра, на диафрагму, вынуждая дышать чаще, поверхностнее, почти задыхаясь. И она задвигалась. Не как тогда, на празднике, где каждая линия тела была вызовом, а каждое движение — частью продуманного, контролируемого спектакля, битвы воль. Теперь это был танец чистого, неразбавленного страха. Робкий, прерывистый, лишённый всякой грации и смысла. Её руки, холодные и влажные от пота, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, когда потянулись к тонкому, шелковистому поясу халата. Пальцы плохо слушались, путались в скользкой ткани, будто чужие, пришитые к её запястьям. В комнате не было музыки. Единственный ритм задавало дикое, неистовое биение её собственного сердца, гулкий стук в ушах и тяжёлое, мерное, животное дыхание демона, наблюдающего за ней из тени. Звук её собственного дыхания — прерывистого, сдавленного — казался ей неприлично громким, похожим на предсмертный хрип. Шифон наконец расстегнулся. Он не упал с театральным шелестом, а скорее сполз с её плеч, бесшумной, стыдливой тенью, обнажая промокшее от благовонных масел и холодного пота тело. Кожа сияла в кровавом свете лавы, каждая капля влаги отражала багровые, зловещие блики, превращая её в статую из полированного мрамора, залитого кровью. Она почувствовала, как её соски тут же затвердели — не от желания, а от леденящего ужаса, резкой смены температуры и от того самого, тяжёлого, оценивающего взгляда, что скользил по ней, как раскалённый нож по маслу. Она продолжила движение, зажмурившись, пытаясь отстраниться, уйти в себя, в темноту за веками, где его не было. Её руки скользили по бокам, по впадине живота, поднимались, чтобы на мгновение, с жалкой, бесполезной стыдливостью, прикрыть грудь ладонями, прежде чем снова отпасть, будто пристыженные его немым, насмешливым присутствием. Она повернулась к нему спиной, изгибая позвоночник в неуверенной, корявой попытке соблазнительности, чувствуя, как его взгляд, тяжёлый и физически ощутимый, как прикосновение, прожигает её кожу, оставляя невидимые, но жгучие метки собственности. Когда на ней не осталось ничего, кроме последних иллюзий прикрытия — воображаемых лоскутов стыда, достоинства и самой себя — она замерла. Стояла, сгорбившись, плечи подняты к ушам, руки бессильно повисли вдоль тела, пальцы судорожно сжимались и разжимались, пытаясь хоть как-то закрыться, спрятаться. Губы дрожали. Слёзы, горячие, солёные, горькие, скатывались по её щекам и падали на идеально отполированный чёрный пол, оставляя крошечные, тёмные, быстро исчезающие точки. – Трусиха, – прошипел он, и в его голосе прозвучало не просто разочарование или скука. Это было презрение. Глубокое, леденящее презрение к её слабости, к её хрупкости, к самой её человечности, к этому жалкому, мокрому от слёз созданию, которое осмелилось бросить ему вызов, а теперь не может выдержать даже первого, самого простого испытания. И тогда она почувствовала прикосновение. Не его рук. Что-то гладкое, упругое, невероятно сильное и живое, как отдельное существо, обвило её талию, сжало одним резким, удушающим движением, вырвав из неё стон — не крик, а именно стон, звук выходящего под давлением воздуха. Его хвост. Она и не заметила его раньше в суматохе и страхе — длинный, мускулистый, гибкий, как хлыст, с лопатообразным, мощным кончиком, который всегда скользил за ним по полу, как тень самого владыки. Он притянул её к себе одним плавным движением, и в тот же миг последние остатки ткани на её бёдрах — те самые жалкие, откровенные бархатные лоскуты от её сценического костюма, что она не успела или не смогла снять, — лопнули с тихим, шелковистым хрустом, сорванные невидимым напряжением его магии или просто грубой силой его хвоста. Она оказалась прижатой спиной к его груди, полностью обнажённая, его хвост всё ещё сковывал её, как стальная лента, впиваясь в плоть, а горячее, как пасть вулкана, дыхание обожгло её шею, мочку уха, впустило внутрь себя его запах, его сущность. – Вот так. Гораздо лучше, – прошептал он, и его голос вибрировал у самой её барабанной перепонки, проникая прямо в мозг, в кости черепа, становясь частью её собственных мыслей. Он не был нежен. Не было и намёка на ухаживание, соблазнение, пробуждение. Это было взятие крепости штурмом. Захват территории, не оставляющий выбора. Он швырнул её на огромную кровать, и прежде чем она успела отползти, сгруппироваться или хотя бы осознать, где находится, его тяжесть, горячая, неотвратимая, всепоглощающая, накрыла её, пригвоздив к прохладному, скользкому шёлку простыней. Он был не просто тяжёлым — он был монолитом, горой, обрушившейся на неё. Воздух с силой вырвался из её лёгких. Его ладони были грубыми, почти жестокими в своей эффективности. Он сжал её грудь так, что она ахнула от внезапной, острой, жгучей боли, смешанной с чистым шоком. Его пальцы впивались в нежную плоть, оставляя белые, а затем быстро алеющие отпечатки. Его губы и язык не ласкали, а захватывали, покоряли, ставили метки. Он посасывал, лизал и покусывал её соски, оставляя на нежной, чувствительной коже яркие, багровые следы, которые тут же начинали пульсировать странным, глубоким жаром, будто под кожей тлели угли. Его другая рука резко, без прелюдий, опустилась между её ног, пальцы нашли клитор и принялись стимулировать его с безжалостной, механической, почти научной эффективностью. Не было попытки возбудить, только добиться реакции — любой реакции. Он не обращал внимания на её попытки вывернуться, сжаться в комок, на сдавленные, задыхающиеся всхлипы, на слёзы, которые текли по её вискам и впитывались в шёлк подушку. А потом она снова почувствовала его хвост. Гладкий, мускулистый, холодный кончик скользнул по внутренней стороне её бедра, чужой и неумолимый, нашёл её вход и вошёл в неё. Не спеша, но с непререкаемой властностью, растягивая, заполняя, вторгаясь в самое сокровенное, самое личное пространство. Лира вскрикнула — высоко, по-звериному, голосом, который она никогда раньше от себя не слышала. Это было непривычно, странно, интимно до ужаса, до потери себя. Хвост двигался внутри, выписывая медленные, глубокие, развратные спирали, синхронно с безостановочным, настойчивым движением пальцев на её клиторе, выстраивая двойной, неумолимый натиск на её тело и разум. И её тело, предательское и живущее своей собственной, постыдной, биологической жизнью, начало отвечать. Вопреки воле. Вопреки страху, отвращению, всему, что было в её сознании. Из глубины, из самого нутра, из тёмных уголков её существа, о которых она и не подозревала, стали подниматься волны чего-то жгучего, стыдного, неотвратимого. Это было похоже на тошноту, но наоборот — на подступающий, всепоглощающий оргазм, рождающийся из насилия. Спазмы захватили её, вынудив выгнуться дугой, оторвать плечи от кровати и пронзительно, бесконтрольно застонать. Первый оргазм накатил, жестокий и опустошающий, выжимая из неё последние силы, последние мысли. Потом, почти сразу, ещё один, ещё более сильный, заставивший её затрястись в мелкой, неконтролируемой, унизительной дрожи, как в лихорадке. Она лежала, беспомощно вздрагивая, покрытая липкой испариной, её тело было испещрено первыми алыми отметинами его власти — синяками, засосами, следами его пальцев. Но Азариэль не остановился. Это было лишь разминкой, прелюдией, проверкой границ её сопротивления и отклика. Он перевернул её, как тряпичную куклу, без малейших усилий, демонстрируя абсолютное физическое превосходство, и поставил на колени перед собой на самом краю кровати. Одной рукой он грубо, почти болезненно, убрал её волосы с шеи, обнажив хрупкую линию плеча и ключицы, место, где пульсировала жилка. Она почувствовала прикосновение его острых, неестественно длинных и тонких клыков к коже — холодную, тонкую точку предвкушения, а затем — пронзительную, жгучую, разрывающую боль. Он вонзил их глубоко, удерживая её на месте силой хвоста, обвившего её бёдра и талию, пока она не закричала, захлёбываясь собственным стоном, чувствуя, как её собственная, тёплая, солёная кровь наполняет его рот. Но в этом крике, к её собственному, абсолютному, леденящему ужасу, снова прозвучала нота — не боли, а дикого, надвигающегося, невыносимого, запретного удовольствия. Боль смешалась, переплелась, растворилась в волне невероятного, тёмного, первобытного наслаждения, ударившего из самого места укуса, разлившегося по жилам огненной, опьяняющей рекой. Её тело сотряс новый, ещё более мощный, всесокрушающий оргазм, когда он пил из неё, медленно, с наслаждением, смешивая боль и экстаз в невыносимый, дурманящий, греховный коктейль. Она кончила снова, судорожно, её внутренности сжались вокруг его хвоста, а сознание поплыло, затуманилось этим странным, двойственным ощущением. Когда он наконец отстранился, с мягким, влажным звуком вынув клыки, на её шее, чуть ниже ключицы, остались два аккуратных, глубоких, идеально круглых прокола. Но вместо того чтобы сочиться кровью, они тут же сомкнулись, как по мановению волшебной палочки, зажили мгновенно, оставив на коже не шрам, а сложный, тёмно-багровый, почти чёрный знак. Он был похож на сплетение шипов, языков холодного пламени и древних, извилистых, запретных рун, смысл которых был утрачен для смертных. Знак светился изнутри слабым, пульсирующим алым свечением, синхронно с биением её сердца, будто жил своей собственной, подключённой к ней жизнью. – Это моя печать, – прошептал он, проводя подушечкой большого пальца по ещё горячему, болезненному, жгучему знаку. От его прикосновения по коже побежали мурашки, странная смесь боли и щекотки, заставив её содрогнуться всем телом, от макушки до пят. – Знак собственности. Знак долга. Тебя больше никто не имеет права тронуть без моего соизволения. Ни один демон в любой из сфер. Ни один смертный в любом из миров. Эта плоть, рождённая для оплаты моего выигрыша, принадлежит только мне. Только я могу её трахать. Только я могу её кусать. Только я могу её наполнять. Поняла, человечишка? Она не ответила, не могла. Её разум был слишком перегружен, слишком разбит. Она не заметила, как он освободил себя от остатков одежды. Увидела только его член, когда он встал перед ней на коленях во всей своей чудовищной, пугающей, нечеловеческой славе. Он был огромным, неестественно большим и толстым, с легким, зловещим изгибом, покрытый тонкой сетью тёмных, пульсирующих, как живые, вен и странными, едва заметными, словно вросшими в кожу барельефами, похожими на магические символы или карту неизвестных земель. И прежде чем она успела что-то осознать, отпрянуть, закрыться руками или просто закричать, он вошёл в неё. С силой, от которой мир померк, распался на осколки чистой, белой, обжигающей боли и глубочайшего, всепоглощающего унижения. Боль была ослепительной, разрывающей, белой и горячей, как удар молнии в самое нутро. Она вскрикнула, и в этом крике уже не было ничего, кроме чистой, животной, неартикулированной агонии, чувства насильственного, грубого вторжения, ломающего её изнутри, разрывающего на части. Но Азариэль был неумолим. Он взял её, как вещь. Как инструмент. Без намёка на нежность, без попытки приспособиться, утешить или даже просто дать привыкнуть. Жёстко, откровенно, грязно, примитивно. Он менял позы, перебрасывая её с одного бока на другой, как мешок с зерном, ставил на четвереньки, прижимал лицом к прохладному, теперь уже пропитанному её слезами, потом и слюной шёлку простыней. Он не искал её удовольствия, не следил за её реакцией — он утверждал свою власть, свою собственность, своё право делать с ней всё, что пожелает, когда пожелает и как пожелает. Он кусал её плечи, бока, ягодицы, оставляя всё новые синяки и засосы, метя её, как территорию, как свою вещь. Его ладони шлёпали по её заднице с такой силой, что отпечатки пальцев проступали на коже сначала белыми, а затем медленно алели, становясь болезненными, жгучими клеймами, которые пульсировали в такт его толчкам. Позже, когда она в отчаянии, в попытке сохранить последние крупицы своего «я», попыталась отвернуться, закрыть лицо руками, он ударил её по щеке открытой ладонью. Звонкий, оглушающий, унизительный хлопок на миг лишил её слуха, в глазах поплыли круги, а на щеке расцвел чёткий, багровый отпечаток, контуры его длинных пальцев виднелись на её коже, как татуировка позора, как печать её нового статуса. Слёзы текли по её лицу беспрестанно, ручьями, смешиваясь с потом, слюной и её собственными тихими, безутешными, почти детскими рыданиями. Но по мере того как ночь тянулась, бесконечная, мучительная, лишённая времени, в ней что-то ломалось. Не физически, а внутри. Что-то фундаментальное переворачивалось, перемалывалось в мелкий, кровавый порошок и собиралось заново в какую-то иную, чудовищную, незнакомую ей форму. Боль стала фоновым шумом, скучным, почти привычным аккомпанементом к этому акту насилия. А на передний план, к её абсолютному ужасу, стыду и полному самоотречению, вырвалось нечто иное. Её собственное тело, предательское, живучее, невероятно адаптивное, начало отвечать не только спазмами боли, но и волнами тёмного, грязного, всепоглощающего, почти мистического удовольствия. Стоны, вырывавшиеся из её пересохшего, сдавленного горла, постепенно теряли ноты страдания, боли, отчаяния и наполнялись хриплой, низкой, незнакомой ей самой чувственностью. Они становились длиннее, глубже, превращались в протяжные, вибрирующие звуки, которые, казалось, резонировали со всем помещением. Спазмы внутри, вызванные движением его члена, стали не просто реакцией на грубое, болезненное вторжение, а жаждой, требованием большего, глубже, жёстче, быстрее. Её бедра, против её воли, против всего, что осталось от её разума, начали двигаться навстречу его толчкам, её ноги обвили его мускулистую, горячую талию, впиваясь пятками в его бока, стараясь притянуть его ближе, глубже. После десятого её оргазма, уже мутного, почти болезненного от переизбытка ощущений, от перенапряжения нервов, он увидел это изменение. Увидел, как её глаза, заплывшие от слёз и опухшие, смотрят на него уже не только со страхом, ненавистью и отчаянием, но и с немым, животным, неконтролируемым требованием. В её взгляде, в глубине этих карих, человеческих глаз, читалась полная потерянность, разрушение личности, старой Лиры, и одновременное пробуждение чего-то древнего, инстинктивного, потаённого, что дремало в каждом живом существе — жажды выжить любой ценой, даже ценой слияния с мучителем, жажды получения удовольствия даже из боли, способности организма адаптироваться к самым невыносимым условиям, превращая их в источник… жизни. С насмешливой, торжествующей, хищной усмешкой он перевернул её, посадив сверху на себя. – Хочешь? Так бери. Не жди милости. Возьми то, что принадлежит тебе по праву моего дара. Покажи, на что способна кровь твоего деда. Не только терпеть, но и брать. И она, охваченная внезапным, всепоглощающим, почти безумным огнём, который уже не был страхом, заставила себя двигаться. Сначала неуверенно, неловко, потом всё быстрее, отчаяннее, с каким-то диким, саморазрушительным, исступлённым остервенением. Она скакала на его огромном, всё ещё причиняющем боль члене, забыв обо всём — о долге, о борделе, о своём имени, о своей человечности, о будущем, о прошлом, о самой себе. Её мир сузился до трения, до глубоких, ударяющих в самую матку толчков, до невыносимого, сладостного, нарастающего напряжения внизу живота. Его хвост снова нашёл её клитор, лаская его теперь не грубо, а с коварной, изощрённой, почти нежной точностью, выстраивая сложную мелодию стимуляции. Его руки сжимали её грудь, играя с сосками, доводя её до исступления, до потери рассудка, до состояния чистого, животного экстаза. Она стонала невероятно громко, хрипло, моля не его, не демона, а само мироздание, саму тьму вокруг, эти кровавые блики на стенах, о новом, о последнем, о ещё одном, о вечном оргазме, о том, чтобы это никогда не кончалось, потому что остановка означала бы возвращение боли, стыда и осознания. Он кончал в неё много раз за эту бесконечную ночь. Каждый раз мощным, горячим, словно расплавленным металлом, потоком, наполняя её до отказа, до ощущения распирания, до боли, до чувства, что вот-вот лопнет. Его семя было густым, тяжёлым, почти желеобразным, и оно не просто вытекало — оно словно прожигало её изнутри, оставляя странное, пульсирующее, глубокое тепло, будто засевая её самым чудовищным зерном. Каждый раз, когда он извергался, её тело отвечало новым, судорожным оргазмом, выжимая из неё последние капли ощущений, последние крохи сознания. И вот, под утро, когда рассудок уже почти отключился, превратившись в мутную, серую массу, а тело стало послушной, дрожащей, измотанной массой плоти, насквозь пропитанной им, её снова накрыла волна. Финальный, всесокрушающий, апокалиптический спазм, вырвавший из неё не стон, а немой, беззвучный крик, лишь судорожное открывание рта и дикое напряжение каждой мышцы. В тот же миг он издал низкий, рычащий, победный, первобытный звук, похожий на отдалённый раскат грома в этом подземном мире, и его член пульсировал внутри неё, выплескивая ещё одну, самую обильную, самую жгучую, самую густую порцию семени. Ей показалось, что он заполнил её до горла, что это семя проникло в каждую клеточку, в каждую частицу её существа. На этот раз она отключилась по-настоящему. Сознание не уплыло, не померкло — оно рухнуло. Обрушилось в тёмную, бездонную, безмолвную, тяжёлую пустоту, где не было ни боли, ни стыда, ни ужаса, ни имени, ни воспоминаний, ни будущего. Только абсолютная, мёртвая, беспробудная небытие. Азариэль снял её с себя, и её безвольное, разбитое, испачканное тело рухнуло на промокшие, испачканные семенем, потом и слезами простыни, как тряпичная кукла, у которой перерезали все нити. Его семя, густое, странно мерцающее в кровавом свете лавы каким-то собственным, тусклым золотым отливом, не просто вытекало из неё — оно лилось ручьём, обильно, как будто его объём в десятки раз превосходил человеческий, и казалось, оно не просто заполняло, а проникало в самую матку, закрепляясь там магической тяжестью и теплом. Он наблюдал за этим несколько мгновений, стоя над ней, его дыхание уже ровное и спокойное, как у спящего зверя, а глаза снова стали холодными, расчётливыми, бездонными углями, в которых потухло пламя похоти, сменившись удовлетворённым аналитическим светом. Похоти как не бывало. Осталась только глубокая, спокойная удовлетворённая собственность и тень чего-то, что могло бы быть предвкушением, любопытством к тому, что из этого выйдет. Он щёлкнул пальцами. Звук был тихим, но властным, пронизывающим тишину. В покои бесшумно, как призраки, вошли те две демонески — крылатая со змеиными глазами и сиреневая с дымом вместо волос. Их лица были бесстрастны, маски профессионального обслуживания, но в глазах крылатой, когда её взгляд скользнул по изуродованному, залитому семенем телу Лиры, мелькнуло что-то вроде старой, знакомой, давно похороненной печали — тень воспоминания, может быть, о самой себе в далёком прошлом. Они поклонились, не поднимая глаз выше его пояса. – Приведите её в порядок, – равнодушно, будто отдавая распоряжение об уборке, бросил Азариэль, натягивая штаны из лавовой кожи. Его голос был гладким, спокойным, будто ничего особенного и не произошло, просто была выполнена необходимая работа. – Омойте тщательно. Намажьте целительными мазями и бальзамами. Особенно те места, где видны следы. Отнесите в её комнаты. Она будет отдыхать до моего нового вызова. Кормить, поить, но не беспокоить и никому не показывать. Понятно? – Слушаемся, Владыка, – хором, без выражения прошептали демонески. Они осторожно, с неожиданной, почти материнской, но безличной бережностью, подхватили бесчувственное тело Лиры. Оно было холодным, липким, отяжелевшим. На коже цвёл сад из синяков всех оттенков — от лилового до жёлто-зелёного по краям, засосов, красных отпечатков ладоней и пальцев. Ярко алела его печать на шее, пульсируя слабым, но устойчивым алым светом, как маячок. Чётко, как клеймо, виднелся отпечаток его ладони на щеке. Они не проронили ни слова, не переглянулись. Аккуратно обтерли её грубыми, но мягкими полотенцами, обернули в чистую, белую, впитывающую ткань, похожую на саван, и на руках, как ребёнка или как драгоценный, но испачканный груз, понесли прочь из покоев, оставляя за собой на чёрном полу прерывистый, мокрый след из капель воды, масла и его семени. Азариэль подошёл к окну-куполу, глядя на вечно бурлящее, яростное, бессмысленное море лавы. Уголок его идеально очерченного, жестокого рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но лишённой всякой теплоты, человечности или даже обычной радости. Это было выражение глубокого, холодного удовлетворения мастера, завершившего первый, самый важный этап сложной работы. Плодородная почва была вспахана. Грубо, безжалостно, без оглядки на её целостность, но тщательно и глубоко. Все барьеры — физические, ментальные, психологические — были сломаны. Первый и самый важный акт его владения, закрепления собственности, свершился. И теперь, когда в ней пробудились не только страх и ненависть, но и этот отчаянный, тёмный, животный, биологический отклик, игра — а для него всё было игрой, даже это — входила в новую, неизмеримо более сложную, тонкую и интересную фазу. Долг её деда начал возвращаться. Самый непосредственный, самый биологический, самый древний способ. Путь к наследнику, к его величайшему трофею, был открыт. Почва засеяна. И он с холодным, терпеливым, ненасытным любопытством ждал, какой же плод, странный и чудовищный, принесёт это насильственное, яростное, всепоглощающее оплодотворение — и тела, и души этой человечишки. Ждал, наблюдая, как лава за окном пожирала саму себя в вечном, безумном танце созидания и разрушения.