***

      Всё началось со свободы.       Точнее, началось, как почти всегда, со спора ради спора, который уже и непонятно было, кто и с чего начал. Это нравилось Грантеру в этой пока новой для него компании: молодёжь, собиравшаяся в кафе «Мюзен», была похожа на рассыпанные на песке ракушки, ничем не связанные кроме той волны, которая выбросила их на один берег. У каждого было своё мнение практически на любой предмет, начиная вином и заканчивая оценкой Жан-Жака и ещё вопрос, что приводило к более жарким прениям. Единственное, в чём сходились единодушно все, — республика. Этого было достаточно для того, чтобы держать их вместе, но всё же мало для того, чтобы уберечь от мелких разногласий (которые, впрочем, всё равно проходили для них бесследно: не пролетало и получаса, как тема менялась и те, кто только что в споре стоял друг против друга, уже вместе сочиняли какую-нибудь комедию).       Грантер одинаково мало заботился и о республике, и о монархии и, к большому огорчению приведшего его сюда в надежде завербовать ещё одного союзника Курфейрака и к раздражению некоторых других членов общества, приходить в «Мюзен» повадился лишь оттого, что иногда тут можно было встрять в громкое обсуждение. Как только на горизонте показывалось что-то о революциях будущего и серьёзные разговоры о демократии и прогрессе, он ретировался. Шумно, со спорными комментариями и оставляя после себя самое неоднозначное впечатление, но мгновенно. Грантер мог казаться невеждой и бестактным пьяницей (что, отчасти, было близко к правде, но лишь отчасти), но в тайну чего бы там ни было у этих молодых людей тайного вмешиваться не собирался. Ему было интересно доказывать романтику Пруверу, что нет ничего заслуживающего восхищения в средневековом Тристане, и спорить с Леглем о недавних судебных процессах, но не вмешиваться во что-то, что может потом навлечь бед на его голову. Возможно, именно за это его и терпели в этом пёстром обществе.       Итак, в тот вечер всё началось со свободы.       — А я считаю, что прав был тот, кто сказал, что ни одного нет у людей действия или предприятия, которое не было бы суетным и бесполезным! — восклицал Грантер, повернувшись спиной к общему столу и так размахивая руками, что из его стакана едва не расплёскивалось вино. — Как точно подмечено, вы вслушайтесь только! Ничто нельзя доказать с точностью, а значит — ничто не правдиво, и даже друзьям нельзя верить, ведь они обязательно всё приукрасят в твою пользу.       — Ты настолько нагло искажаешь Декарта, что его в твоих сентенциях и не узнать, — возмущался ему в ответ Фейи, каким-то чудом дольше всех выдерживавший его словесный напор и, в отличие от остальных зачинщиков спора, ещё надеявшийся прийти к какой-никакой истине и хоть что-то доказать. — Он-то как раз и говорит, что истина есть и искать её нужно. Просто методы должны быть иные.       — А кто сказал, что я согласен со всем Декартом? — Поток речи Грантера направлен был уже только на одного слушателя. Остальные не вмешивались, кто витая в облаках, кто уже переговариваясь о чём-то своём, кто продолжая наблюдать за спором из одного только любопытства. — Его метод меня интересует так же, как счастливая жизнь за океаном, то есть совершенно нисколько. Однако, мне кажется, он вывел просто замечательную формулу. «Я стал считать ложным почти все, что было не более чем правдоподобным» , разве не в этом заключается свобода мысли?       — Но мысль должна приводить хоть к какому-то результату! — Фейи предпринял последнюю попытку. — Хоть к теории, хоть к действию. Если мысль просто блуждает, ничего не утверждая, но лишь постоянно всё опровергая, то в чём вообще смысл?       — Вот ты вроде слушаешь мои слова, но ни одно из них до тебя не доходит! — В голос Грантера проскользнула снисходительность учёного профессора по отношению к незадачливому студенту, и Фейи наконец махнул на него рукой, присоединившись к уже потерявшим надежду что-то вынести из этого разговора и слушавшим вполуха. Грантер этой перемены в собеседнике словно и не заметил и продолжил только более запальчиво: — Доказательства, утверждения — вера во что бы то ни было сковывает. Несколько столетий назад люди верили, что Земля стоит в центре, а потом пришёл один из так горячо любимых тобой поляков и перевернул всё с ног на голову. Ещё через сотню лет ещё кто-нибудь заявит, что Солнца и не существует вовсе, и что нам прикажете делать с этим? Не всё ли равно, что и вокруг чего крутится? Не всё ли равно, почему у кого-то есть крылья, а кто-то ползает, почему одного не растормошить, а второму чтобы вспыхнуть достаточно одного слова? Вы цепляетесь за какие-то убеждения, свято верите в них, а потом они вдруг разбиваются каким-то новым фактом. И что? У вас перед глазами рушится тогда целый мир, который снова приходится выстраивать с нуля. Так не лучше ли тогда вообще ничего не строить, чтобы потом не разочаровываться, когда землетрясением снесёт всё, собранное по кирпичикам? Свобода от суждений и верований, свобода от ожиданий и вместе с ним — от разочарований. Что в ней плохого? Чем она отличается от свободы, к которой вы так стремитесь?       — Всем.       Грантер едва не выпустил из рук бокал, когда за его спиной раздался ровный звучный голос. Он даже не сразу понял, кто заговорил. Он медленно повернул голову и встретился взглядом с Анжольрасом, сидевшим ровно за его спиной. От холода, сквозившего от чистых голубых глаз, и внезапно наступившей в до этого шумевшей голосами комнате тишины стало неуютно.       За всё время, что Грантер провёл в этой компании, Анжольрас в целом говорил очень мало. Он обычно сидел где-то, что было и не в центре, и не в углу, прислушивался то к одному разговору, то к другому, время от времени перекидывался парой слов с кем-нибудь, к чему все обязательно и единодушно прислушивались, но в основном — наблюдал. В нём чувствовалась какая-то особая серьёзность, прекрасно дополнявшая компанию и всё же выделявшая его на фоне остальных. Его как будто совершенно ничего не задевало и мало что интересовало. Оживлялся он, только когда кто-то смел задеть Жан-Жака, а ещё — на тех «тайных» темах, от которых сам Грантер во всю убегал. Может, когда-то Анжольрас действительно выходил в центр диалога, но он этого никогда не видел. Видел он только ясный взгляд голубых глаз, постоянно блуждавший по комнате, и то, что его, Грантера, кажется, недолюбливают, но всё же терпят. Недолюбливали его многие и причин для этого было так много, что гадал бы, какая именно виновна в этот раз, он очень долго. Но пока его терпели, проблем не было.       Возможно, появились проблемы как раз в этот момент. Анжольрас впервые напрямую заговорил с ним. Это не должно было его тронуть — и всё же, когда он заговорил, в Грантере что-то перевернулось.       — Может быть, действительно не так важно, что вокруг чего крутится. — Анжольрас медленно встал. Грантер так же медленно повернулся к нему уже полностью, и разделяла их теперь лишь ширина протянувшегося между ними стола. — Но свобода, о которой ты говоришь, — свобода лодки в море, в которой гребцы бросили вёсла и отдалить во власть волн и ветра, крича при этом, что плыть в неизвестность, повинуясь Року, — их выбор. — Он начал вполне спокойно, но с каждым следующим словом Анжольрас всё больше и больше распалялся, голос его звучал всё напряжённее, взволнованнее и вместе с тем — необъяснимо убедительнее. — Настоящая свобода — у ветра. Он сам решает, куда ему дуть, сам определяет ход истории. У него есть цель, и именно к ней он несёт корабли. Вот это — свобода. Свобода потока, который подчиняет себе крупнейшие суда, свобода стихии, неконтролируемой, независимой. Её пытаются подчинить себе моряки, показать своё превосходство над ней, но придёт момент — и даже самые опытные капитаны содрогнуться под мощью стихии. Те, кто считают, что способны помыкать волнами и ветром, не больше чем глупцы. Они могут сколько угодно стоять у штурвала, но однажды!..       Он остановился на середине предложения — в пылу речи дыхание сбилось и на окончание не хватило воздуха. В эту секундную паузу взгляд Анжольраса метнулся куда-то за спину Грантера, и, едва это произошло, он сомкнул губы. Больше он не произнёс ни слова, но взгляд его продолжал гореть всё так же.       Если бы Грантер смог повернуться, увидел бы стоящего у стены Комбефера, на лице которого отразилась немая настороженность, которая и заставила Анжольраса умолкнуть. Но повернуться он не мог. Его словно пригвоздило к полу.       В стоящем сейчас напротив него человеке, до этого служившего в кафе «Мюзен» для Грантера лишь красивой, но молчаливой декорацией, было теперь что-то величественное. Что-то, что заставляло даже закоренелого скептика склонить голову перед верующим. Ему было нечего возразить. Ему едва не впервые в жизни не хотелось возражать.       — Думаю, на сегодня стоит закончить, — негромко проговорил Комбефер за его спиной. Мягко, но так, что сразу становилось понятно: это не приглашение к дискуссии. Никто ему не ответил. Анжольрас медленно прикрыл глаза и, сделав глубокий вдох, едва заметно кивнул. Через несколько мгновений в дальней комнате кафе «Мюзен» остались лишь двое.       Грантер отмер, лишь когда раздался скрип придвинутого стула — Анжольрас, не открывая глаз, сел и с протяжным, но почти неслышным выдохом откинулся на спинку. Между светлых бровей пролегла неглубокая складка. Он как будто продолжал вести тот же спор, но уже внутри себя, не давая ему вырваться наружу, верный данному Комбеферу немому согласию «на сегодня закончить». С того самого момента, как он сам себя оборвал, Анжольрас не произнёс ни слова, но и уходить вслед за остальными как будто бы не собирался.       Грантер медленно сел на место, всё ещё не до конца придя в себя. Не отрывая глаз от застывшего, словно статуя, Анжольраса, он поднёс к губам бокал, надеясь, что вино приведёт его в чувство. В чувство его действительно привело, но по другой причине — бокал оказался пустым. То ли в пылу спора он всё же расплескал остатки, то ли и расплёскивать там было уже нечего. Так или иначе, отсутствие вина сработало ровно так, как должно было сработать его наличие — Грантер наконец осознал реальность.       Молчание в толпе хорошо тем, что оно в любой момент может быть прервано и одного колыхания хватит, чтобы волна потянулась дальше и смысла с собой всю неловкость. Молчание наедине ужасно тем, что в него можно стучаться очень долго и так и не получить результата. Грантер ненавидел молчание. Он к нему не привык. Обычно это он уходил, пока остальные ещё продолжали обсуждать что-то оживлённое, но ему совершенно неинтересное. Если в тишине он вдруг оставался один, обычно это значило, что больше его в этой компании видеть не хотят. Его, конечно, и без того редко встречали с восторгом… Но всё же есть большая разница между тем, когда тебя по снисходительности терпят, и тем, когда выносят.       Судя по тому, каким взрывом разразился Анжольрас мгновения назад, он его всё это время именно что выносил. И всё же продолжал молча сидеть рядом, когда все остальные ушли.       — А ты почему не уходишь? — наконец не выдержав молчания напрямую спросил Грантер. Анжольрас открыл глаза, но не произнёс ни слова и даже не сменил позы. — Все уже разошлись, со мной явно ни остальным, ни тем более тебе не хочется иметь дел. Зачем торчать тут дальше?       Анжольрас выдержал паузу, не спуская с него пристального взгляда. На него снова спустилось то хмурое молчание, которое, как казалось до сегодняшнего дня, не способно было пробить ничто.       — Я всегда остаюсь последним. Тогда я уверен, что все ушли благополучно.       — Всё ваши тайны. — Грантер насмешливо фыркнул. Решив, что раз терять уже нечего, то стоит хоть напоследок насладиться игрой на железных нервах, он заскочил на стол и развернулся так, чтобы сесть лицом к лицу с Анжольрасом. — Так себе тактика. Если в один день по ваши души придёт полиция, создастся впечатление, что ты последний эгоист. Других вперёд себя бросать-то!       — Такого не будет, — твёрдо ответил Анжольрас, напрочь игнорируя новую позицию собеседника. — А если и случится, то в этот день я выйду первым.       На его лице при этих словах не промелькнуло и тени улыбки, наоборот — суровость всего его выражения как будто только углубилась, стала на тона темнее, насыщеннее. От этой серьёзности в пустой настолько же, насколько она была до этого оживлённой комнате стало неуютно. Грантер поспешил схватить стоявшую у края стола ещё наполовину полную бутылку и всё же отпил вина.       — Как бы там ни было, — продолжил он, — я не имею к вашему кружку или что там никакого отношения. Так что ты можешь спокойно идти. Из ваших ты остался последним.       Он выделил «ваших» нарочно, стараясь задеть собеседника, но задел этим в итоге как будто только самого себя. На изящном лице Анжольраса не дрогнул ни мускул, а вот Грантер почувствовал, как только что выпитый алкоголь начал скручиваться внутри в вихрь.       — «Все» значит все. Я не делю людей на «наших» и «ваших».       От этих слов внутри Грантера что-то перевернулось. Если бы не последний глоток вина, он бы, возможно, от них даже протрезвел.       Сколько он себя помнил, он никогда не вписывался ни в какую компанию. Сначала это злило, потом раздражало — потом заставило не вписываться на зло. Чем меньше его слушали, тем больше он говорил. Чем больше пытались избегать, тем напористее он становился. Чем больше пытались убедить в чём-то, тем глубже он погружался в собственный скептицизм, переходивший порой все грани благоразумия. Он никогда не был «нашим», никогда не был «вашим», всегда был «тот, прибившийся». Его это устраивало. Когда ты ничейный, становишься вхож везде, даже если принимающая сторона не очень-то тебя жалует. Так же должно было быть здесь.       Анжольрас должен был быть первым, кто на соответствующий вопрос ответил бы «Этот — не с нами». Грантер бы гордо подтвердил, что да, не с ними, и сбежал бы от разношёрстой компании так же, как сбегал прежде от множества других. Сейчас же он вдруг почувствовал себя привязанным. В нём могли сомневаться, его провокации раздражали, но его не вычёркивали.       Грантер не знал, сколько уже молча сидел напротив Анжольраса, сверля взглядом его строгое женственное лицо. Тот на него не смотрел вовсе, если вообще куда-то смотрел, — направленные вдаль голубые глаза словно остекленели, в них нельзя было прочесть ни одной мысли. Он словно был не здесь, словно тело оставалось в кафе «Мюзен», а дух переместился в далёкий восемьдесят девятый, при упоминании которого каждый в этой компании всегда одинаково оживлялся. Было тихо. Где-то вдалеке пробило одиннадцать.       — Ты далеко живёшь? — спросил вдруг Анжольрас, но пусть он и обращался к Грантеру, взгляд его так и не стал более осознанным. Грантер словно очнулся ото сна.       — Тебе зачем? — На губы его вернулась насмешливая дерзкая улыбка — последний оплот, заставлявший его хотя бы самому себе не казаться побеждённым — и, подтянув к себе колено, он ещё раз отпил из бутылки. Анжольрас, глянув на ставший на стол сапог, поморщился, но голос его остался ровным:       — В такой час сложно будет найти экипаж. Если нам по дороге, могли бы взять один.       — Сколько чести! — Грантер рассмеялся, и резкий смех этот в тишине комнаты прозвучал пушечным залпом. — А кто сказал, что я собираюсь ехать? Может, у меня в планах было заночевать тут.       Он откинулся назад и оперся на локоть, почти ложась на стол. Анжольрас с трудом подавил вздох и чуть отодвинул свой стул.       — Это кафе, а не постоялый двор. Тебя выгонят ближе к полуночи.        — Значит, нас выгонят вдвоём!       Грантер вновь залился смехом, но в этот раз в нём было куда больше наигранности. Он наблюдал. Во всём этом должен был быть подвох. Анжольрас не мог быть настолько терпеливым, не мог быть настолько идеальным. Он уже смотрел на него раздражённо, уже сорвался сегодня, ещё чуть-чуть — и он всё же решит, что во «всех» может быть исключение, и всё повторится. Грантер снова окажется случайно прибившимся к компании, он снова перебежит к другой, а его отсутствия даже не хватятся. Так было всегда. Он ни во что не верил и ни к чему не привязывался — потому что в него тоже никто не верил и к нему уж точно совершенно никто не привязывался.       Анжольрас оставался сидеть на месте и как будто бы действительно решил дождаться, пока их выгонят вдвоём. Он не пытался снова завести разговор, не просил вести себя хоть чуточку пристойней. Чем дольше это продолжалось, тем меньше Грантеру хотелось улыбаться. Это переставало быть смешным. Он явно недооценил масштабы, которых может достигать принципиальность в связке с верой. Надо было прекращать. Он прождал ещё с минуту, после чего наконец спустил ноги со стола и отставил бутылку. Его в кои-то веки принимали всерьёз, и это отбивало всякую охоту пить, делать из себя большего дурака, чем он был на самом деле, и насмехаться.       — Отсюда минут пять, — мрачно изрёк Грантер, выпрямляясь. На вопросительный взгляд в свою сторону он пояснил: — До моего дома. Пять минут пешком.       Анжольрас сдержанно кивнул.       — Я провожу.       Грантер сопротивлялся для вида первые несколько минут («Да не так уж я пьян», «Неужели я не дойду, по-твоему?»). Получалось даже неплохо, пока он не споткнулся — совершенно случайно! — на последней ступеньке на выходе. Анжольрас среагировал мгновенно и подхватил его под руку. До самого дома он его больше не отпускал. Грантеру пришлось смириться. Не сказать чтобы он был против. Руки у Анжольраса оказались сильными, а сам он — удивительно тёплым для мраморного изваяния, каким казался. Возможно, у него уже начинал мутиться разум от алкоголя и позднего часа, но чувствовать под собой такую опору было почти приятно.       Сначала Анжольрас собирался только довести его до дома, но когда узнал, что на пути к комнате Грантера два лестничных пролёта, решил не брать на душу грех в виде недошедшего до дома пьяницы. Привратница, разбуженная в такой неурочный час, удивилась, кажется, не столько позднему возвращению квартиранта, сколько тому, что тот был в компании — ещё и совершенно трезвой.       Хотя Анжольрас старался уложить его на кровать аккуратно, свалился на постель Грантер как тяжеленный мешок. Едва коснувшись подушки головой, он вдруг резко почувствовал, что пошевелиться не захочет до самого утра. Хватило его только на то, чтобы повернуть голову и взглянуть на Анжольраса, стоявшего прямо напротив него и поправлявшего закасавшиеся за время их короткого путешествия рукава рубашки. Лунный свет, проникавший сквозь не завешенное окно, освещал его стройную фигуру.       Он был похож на одно из тех видений, которые описывают мистики. В нём как будто бы не было ни одного изъяна. Грантер не понимал, от чего именно исходило это ощущение, но сейчас этот образ сливался с каждым услышанным от него сегодня словом, каждым совершённым действием, и Анжольрас перед его глазами открывался совершенно иначе, чем в прошедшие дни. За ним хотелось идти, его хотелось слушать, с ним хотелось ещё раз поспорить, но на этот раз только для того, чтобы убедиться в своей неправоте и снова направиться по его следам. Глядя на этого верного слугу Артемиды, не знавшего и даже не желавшего знать об Афродите небесной и земных её дочерях, Грантер начинал немного понимать Федру.       По небу проплыли облака, и в комнате снова стало темно. Лунный свет исчез, созданное им видение — нет. Он всё ещё стоял перед с трудом привыкающими к темноте глазами, высокий, стройный, с гордой осанкой, мешающий в себе реальность и пьяную дымку.       — Я пошёл, — произнёс Анжольрас, почему-то в несколько раз тише, чем звучал его обычный голос. Зачем? Они всё равно были одни. — Спокойной ночи.       Грантер невнятно пробормотал что-то в ответ. Язык совсем перестал слушаться. Всё смешалось, оказавшись в постели, он уже медленно проваливался в сон и даже не мог быть до конца уверен, что направившийся к двери Анжольрас действительно здесь.       — Анжольрас, — и всё же он позвал. Юноша, не успев даже коснуться дверной ручки, глянул на него поверх плеча, возможно, бессмысленно из-за упавших на глаза кудрей, но хотя бы сделав вид, что смотрит. Грантер набрал в грудь побольше воздуха. Он, наверняка, пожалеет об этом вопросе, но ему стоило попробовать. — Как вступить в этот ваш кружок? Я имею в виду… По-настоящему?       В ответ молчали так долго, что он почти поверил, что Анжольрас ему действительно мерещится и разговаривает он ни с чем иным, как с дверью. Тем приятней звучал его голос, отрывистый и звучный, несмотря на шёпот:       — Поговорим об этом, когда протрезвеешь.       Дверь открылась без скрипа и легонько захлопнулась. Грантер несколько мгновений посверлил её взглядом, после чего перевернулся на спину, сопроводив это громким выдохом, и уставился в потолок. По лестнице за стеной негромко застучали каблуки сапог. Когда стук стих, Грантер прикрыл глаза и слабо улыбнулся.       «Поговорим об этом, когда протрезвеешь». Значит, говорить было о чём. По какой-то совершенно не укладывающейся в пьяной голове причине это радовало.