Дверь

Они шли по коридору — Даниил и Эдвард, живые и мёртвые, враги и союзники, люди, между которыми всё ещё лежала боль столетней давности, но которые теперь шли рядом. Шли молча, не глядя друг на друга, но каждый чувствовал присутствие другого. Даниил чувствовал тепло, исходящее от Эдварда — не жар, а именно тепло, как от камина, в котором только что погас огонь, но угли ещё дышат жаром. Эдвард шёл впереди, его шаги были твёрдыми, ровными, но Даниил видел, как он прижимает руку к груди — туда, где под рубашкой скрывалась порча, пульсирующая в такт его дыханию. В коридорах было темно. Свет за окнами — тот самый серый, бесконечный свет — стал каким-то другим. Более тусклым, более тяжёлым. Как будто замок знал, что происходит, и готовился к чему-то. Или к кому-то. Воздух стал плотным, вязким, как перед грозой, когда небо темнеет и всё живое замирает в ожидании. Даже пыль, казалось, перестала кружиться в воздухе, застыв в неподвижности. — Куда мы идём? — спросил Даниил. Голос его звучал глухо, как будто он говорил в пустоту. — В столовую, — ответил Эдвард, не оборачиваясь. — Там больше места. И там… там всё началось. Там же должно и закончиться. Он говорил спокойно, почти буднично, как будто речь шла не о ритуале, который должен был разорвать связь между мирами, а о чём-то обыденном — о том, куда поставить стул или какую книгу выбрать в библиотеке. Но Даниил слышал в его голосе сталь. Решимость, которая не оставляла места для сомнений. Они вошли в столовую. Комната была большой, с высокими потолками, с тяжёлыми дубовыми панелями на стенах, с огромным столом посередине, за которым когда-то собиралась семья. Сейчас стол был пуст — только пыль на полированной поверхности, только тени от окон, которые тянулись по полу длинными серыми полосами. В углах комнаты темнели старинные буфеты с резными фасадами, за стеклом которых угадывались очертания старых тарелок и кубков. Семья уже была там — граф сидел во главе стола, перебирая несуществующие бумаги, леди Виктория рядом, Амели с книгой на коленях. Они не читали и не вышивали — они просто сидели и ждали. Как будто знали. Как будто чувствовали. Лица их были спокойными, но в глазах застыла такая тоска, что у Даниила сжалось сердце. — Матушка, — сказал Эдвард, подходя к ней. — Я должен… — Я знаю, — перебила его леди Виктория. Она подошла к нему, положила руку на плечо. Её пальцы дрожали — мелко, часто, как осиновый лист на ветру, — но голос был твёрдым, как сталь. — Я знаю, сын. Делай что должен. Она посмотрела на Даниила. В её глазах не было осуждения — только печаль, такая глубокая, что Даниил почувствовал, как у него самого заныло сердце. — Заботься о нём, — сказала она. — Он не заслужил того, что с ним случилось. Никто из нас не заслужил. — Я позабочусь, — сказал Даниил. Голос его дрожал. Леди Виктория кивнула и отошла к мужу. Граф смотрел на сына, и в его глазах было что-то, чего Даниил не видел раньше. Гордость. И боль. Столько боли, что у Даниила перехватило дыхание. Граф не сказал ни слова — только кивнул, коротко, резко, как на войне, когда командир отдаёт приказ, который может стать последним. Амели поднялась со своего места, подошла к брату. Она была ниже его на полголовы, и ей приходилось смотреть снизу вверх. В её руках была книга — та самая, которую она читала всё это время. — Возьми, — сказала она, протягивая книгу Эдварду. — Она поможет. Эдвард взял книгу, открыл. Внутри, между страницами, лежал сложенный лист пергамента — тот самый, который Даниил нашёл в библиотеке. Эдвард вытащил его, развернул, положил на стол. — Это твой, — сказал он, показывая на пергамент. — Ты нашёл его. Ты и прочитаешь. — Я не знаю латынь, — сказал Даниил. — Знаешь, — ответил Эдвард. — Достаточно. Он подошёл к столу. На нём уже лежали предметы для ритуала — Даниил не знал, когда Эдвард успел их собрать. Несколько старых монет — потускневших, с едва различимыми изображениями. Свеча — белая, восковая, с оплывшими боками, явно старая, но ещё не догоревшая до конца. Прядь волос — Даниил узнал свои волосы, которые оставались на подушке после сна, когда он забывал причесаться. И что-то из мира живых. Маленький камешек, который Даниил принёс с собой из дома и носил в кармане на удачу. Эдвард достал его оттуда, пока Даниил спал — должно быть, тихо, осторожно, чтобы не разбудить. — Это твоё, — сказал Эдвард, протягивая камешек Даниилу. — Оно поможет. Держи при себе. Даниил взял камешек, сжал в кулаке. Камень был тёплым. Эдвард взял свечу, поставил её на стол. Поднёс палец к фитилю — и на его пальце вспыхнул огонь. Золотистый, тёплый, совсем не страшный. Свеча зажглась, и в столовой стало светлее. Тени на стенах зашевелились, заплясали, как живые. — Встань здесь, — сказал Эдвард, указывая на место перед столом. — И не двигайся. Что бы ни случилось — не двигайся. Даже если я буду кричать. Даже если тебе покажется, что я умираю. Не двигайся. Даниил встал. Ноги его дрожали, руки тряслись, но он стоял. Он смотрел на Эдварда, на его лицо, на котором чернота порчи смешивалась с бледностью, на его руки, покрытые чёрными пятнами, на его глаза — в которых горел огонь, живой, настоящий, не поддающийся смерти. — Я готов, — сказал Даниил. Эдвард кивнул и начал читать. Слова были старыми, на языке, которого Даниил не знал. Латынь, смешанная с чем-то ещё — может быть, с языком, на котором говорили здесь до латыни, до римлян, до всех, кто оставил след в этих стенах. Он не понимал слов, но чувствовал их силу. Они проходили сквозь него, заставляя дрожать каждую клетку, напоминая о том, что он всё ещё жив. Воздух в комнате стал тяжелее, горячее. Свеча замигала, хотя в комнате не было ветра. За окнами завыл ветер — сначала тихо, почти неслышно, потом всё громче, пока не превратился в настоящий шторм. Камни замка, казалось, вздохнули — один долгий, протяжный вздох, как у человека, который проснулся после долгого сна. Где-то внизу, глубоко под замком, демон закричал — понял, что происходит. — Эдвард, — прошептал Даниил. — Он идёт. — Я знаю, — ответил Эдвард, не прекращая читать. — Не останавливайся. Не смотри на него. Смотри на меня. Огонь в его глазах разгорался с каждым словом. Он читал громко, отчётливо, и каждое слово было как удар по невидимой стене, которая держала Даниила здесь. Воздух становился горячее, свеча горела ярче, и где-то в конце комнаты, за спиной Эдварда, начала появляться дверь. А потом пришёл демон. Тень вырвалась из стен, из пола, из потолка — чёрная, маслянистая, огромная. Она заполнила всю столовую, заслонила собой стены, окна, дверь. Свет свечи померк, и только огонь в глазах Эдварда продолжал гореть, не поддаваясь тьме. В этой чёрной пустоте Даниил увидел очертания — не лица, но форму. Человеческую форму. Слишком высокую, слишком тонкую, слишком чёрную. И в ней, в этой тьме, горели глаза. Два маленьких красных огонька — холодных, злых, не таких, как у Эдварда. Эти огоньки не согревали — они выжигали, высасывали, уничтожали. Ты не сделаешь этого, — прошипел демон. Голос его звучал отовсюду — из стен, из пола, из воздуха, из самой тьмы. — Он мой. Он носит мою кровь. — Он носит твою кровь, — сказал Эдвард, не прекращая читать. — Но он не ты. Тень ударила. Она врезалась в Эдварда с такой силой, что он пошатнулся, но не упал. Его руки вспыхнули огнём — ярко, ослепительно, освещая всю комнату золотистым светом. Он схватил тень — схватил её горящими пальцами, сжал так, что она заверещала. Огонь и тьма столкнулись, зашипели, засвистели, как вода, падающая на раскалённые угли. — Читай! — крикнул он Даниилу. — Читай! Не останавливайся! Даниил посмотрел на пергамент. Слова были на латыни. Он знал латынь — немного, не очень хорошо, но сейчас он должен был прочитать. Должен был. Он начал читать. Голос его дрожал, слова запинались, но он читал. И с каждым словом воздух становился горячее, свеча горела ярче, и дверь становилась всё больше, всё реальнее. Тень била Эдварда снова и снова. Каждый удар оставлял новое чёрное пятно на его теле. Порча расползалась, как трещины на льду, покрывая его лицо, шею, руки. Огонь на его руках горел всё ярче — он вкладывал в него всё, что у него было, каждую частицу себя, каждый последний уголёк своей души. — Эдвард! — закричала Амели, вскочив с места. — Не подходите! — крикнул Эдвард, не оборачиваясь. — Не подходите! Ради всего святого, не подходите! Леди Виктория схватила дочь за руку, прижала к себе. Она не плакала — она смотрела на сына, и в её глазах была такая боль, что Даниил едва мог на неё смотреть. Даниил читал. Он читал слова, которых не понимал, но которые чувствовал каждой клеткой. И дверь открывалась — медленно, со скрипом, как старая дверь, которую не открывали сто лет. Тень взвизгнула и бросилась на Даниила. Эдвард прыгнул вперёд — не думая, не раздумывая. Он встал между Даниилом и тенью, принял удар на себя. Тень впилась в его грудь, в живот, в лицо. Порча покрыла его почти целиком. Он стал чёрным, как обугленное дерево, как головня, которую только что вытащили из костра. Только глаза оставались прежними — живыми, человеческими. И огонь в них — последний огонь — горел ярко, как солнце в последний день лета. — Беги! — крикнул он. — Беги! Даниил не двигался. — Беги! — закричал Эдвард. — Пожалуйста! Я не могу больше держать его! Даниил посмотрел на дверь. На свет. На жизнь, которая ждала его там. Потом на Эдварда. На его чёрные руки, сжимающие тень. На его глаза, в которых горел последний огонь. На его лицо, которое уже почти нельзя было узнать — так много черноты было на нём. — Я не могу, — сказал Даниил. Слёзы текли по его щекам, голос дрожал. — Я не могу оставить тебя. — Можешь, — сказал Эдвард. — Ты должен. Ты обещал. — Я не обещал. — Обещал, — сказал Эдвард. — Когда сказал, что найдёшь способ. Ты нашёл. Теперь иди. Он отпустил тень — не потому, что не мог держать, а потому, что она сама вырвалась, бросившись к Даниилу с новой силой. Эдвард не успел перехватить её — но успел толкнуть Даниила. Толкнуть в дверь. Даниил упал на порог. Свет ослепил его, тепло обняло, и он услышал, как дверь за ним захлопнулась. Он обернулся. Через маленькое окошко в двери он увидел Эдварда. Тот стоял с другой стороны, привалившись спиной к дереву. Его тело было покрыто чернотой, лицо — серым, измождённым. Порча добралась до его глаз, и один глаз уже стал мутным, почти невидящим. Но второй — второй смотрел ясно, твердо, без страха. Огонь в его глазах горел в последний раз — ярко, как прощальная свеча, как звезда, которая взрывается, чтобы стать светом для других. — Эдвард! — закричал Даниил, заколотив по двери кулаками. — Открой! Открой, слышишь?! — Не могу, — сказал Эдвард. — Я должен держать её. Если я открою, он вырвется. — Тогда впусти меня! Я помогу! — Ты уже помог, — сказал Эдвард. — Ты пришёл. Ты искал. Ты не сдался. Этого достаточно. Он улыбнулся. Сквозь боль, сквозь черноту, сквозь всё. Улыбнулся той самой кривой усмешкой, которую Даниил видел в первый раз, когда они встретились в библиотеке и Эдвард кидал в него бумажки. — Прощай, Даниил, — сказал он. — Живи. И вокруг него вспыхнул огонь. Не тот, который сжигал — другой. Чистый, белый, ослепительный. Он охватил Эдварда целиком, и Даниил закричал, заколотил по двери с новой силой, но дверь не поддавалась. — Эдвард! Эдвард! Свет становился всё ярче. Чернота на теле Эдварда начала исчезать — стираться, как грязь под дождём, как пепел, который сдувает ветром. Его лицо становилось чистым — таким, каким оно было на портрете. Молодым. Спокойным. Свободным. Он смотрел на Даниила через стекло, и в его глазах не было страха. Только благодарность. И мир. — Спасибо, — прошептал он. — За всё. А потом свет погас. И Эдварда не стало. Даниил стоял на коленях перед дверью, чувствуя, как сознание ускользает. В ушах звенело, перед глазами всё плыло. Последнее, что он увидел сквозь мутное стекло — пустой коридор замка, в котором больше никого не было. Только тень. Тень, которая корчилась на полу, сжималась, уменьшалась — и исчезала навсегда, уходя вместе с Эдвардом в тот самый свет. А потом Даниил потерял сознание.