- - -

толпа, суета и поток наверх; он слышит гудок — перрон — мимо мелькают спешащие люди, ни одного лица, только пиджаки и шляпы, чемоданы и сумки, надоедливый гул оживленного места. английская речь? нет, французский. он здесь не первый и не последний. поток в час-пик кажется бесконечным, особенно если притормозить у колонн платформы. в каждой колонне около шестидесяти пяти арматур, нежных, как бродячая кошка, они жмутся лаской к его спине. он здесь будет еще не раз. он здесь бывал давно. какой сейчас год? ресницы смыкаются дольше, чем пять секунд. он думал о чем-то… о чем? мысли тягучим дегтем текут, ворочаются, и тонут там образы, задыхаются и молчат, больше ни звука, только придавившая весом его мутная тишина. взгляд на россыпь многоугольников, сложенных в узорчатый круг. он ненавидит его, и многоугольники, и переплетение белых пластмассовых дуг: иллюзия выхода и способ быть обозримым со всех сторон, как чудовище в клетке, какой позор. только вот уже не терзает, они мертвы — целый перечень из имен. и он тоже мертв в траурной немости белых стен, потому что ему уже в принципе все равно: он теряет себя в пространстве, стоит только закрыть глаза. нету опоры, нет уже шестьдесят две тысячи сто два часа*, если он верно все это время вел подсчет. в горизонтали извилистых клеток черный король повержен, он безжизненно лежит на доске в преклонении белому. белого он подвел, в таких же белых стенах признавать это крайне прискорбно, признавать, что партия не против друг друга могла победить врагов, могла завершить войну, но черный король чувствует под затекшей спиной тонкий матрас и глядит в пустоту.