Маль

      Воздух ощущается затхлым, удушающим, будто уже устал существовать. А ему за несколько тысячелетий находиться здесь так осточертело, что он устал этим дышать.       Над головой — густая, нависающая тьма, словно антрацитовый бархатный балдахин, под которым нет ни солнца, ни луны. И она тесная, плотная, почти ласковая — от этой ласки становится жарко. Так жарко, что ненавидит её.       Ни Рай, ни Ад, ни что-либо ещё, где есть возможность не существовать, а жить, не задыхаться, а дышать. Небытие, где всё мертво — его величественный дворец и омерзительная клетка, его роскошная клиния и гниющая колыбель, — только в нём он почему-то всё ещё живой.       В который раз он обхаживает чужие, пропитанные смрадом владения, которые стали ему как свои. Снова топчет колючую пыль и вязкую гниль. Снова открывает обтянутую чёрной перчаткой ладонь — в ней горит тёмный огонь, а внутри всё пылает от осознания, что появился шанс выскользнуть из вечной тюрьмы.       Эта мысль слишком долго кипит лавой в груди, отравляет токсином внутривенно и почти до будоражащего изнеможения поражает током каждое нервное волокно.       Его шанс уже так близко, от его присутствия так тепло, что ему просто необходимо блуждать по углам своей мертвенной клетки, своего животрепещущего дворца, лишь бы не поторопиться, лишь бы совладать с собой.       Беспросветная тьма — она облепляет и утешает, она дышит им. Ядовитое облако скользит через горло к груди, обезображивает внутренности и наполняет безудержным теплом. На несколько мгновений от неё становится до странного хорошо — слишком хорошо, что в нутре всё срывается. В обсидиановой бездне зрачков слепит так, что темно, плохо, но блаженно, даже смешно.       Уголок губ приподнимается в сардонической улыбке. Он мгновенно сжимает ладонь, прячет огонь и пинает камешек, лежащий под ногами, будто это движение его приземлит и вернёт из настигающего экстаза — за исключением необходимых убийств ещё ничего весомого не произошло. От навязчивой тьмы снова тошнотворно.       Окстись, обернись — твой личный одержимый монстр не сводит с тебя глаз, даже когда не смотришь на него.       Он медленно выдыхает и вместе с этим истончается будоражащая истома — становится тихо, безжизненно, как и должно.       В этом месте всё живо и одновременно мертво, движется и цепенеет, а между вдохом и выдохом обезображенной тьмы выживает он. В ненависти и томности, в боли и ласке — он вмещает всё в своей сути и однажды это выместит из неё в настоящий мир. Ведь где-то за пределами его тюрьмы есть то самое существо, равно так же мечтающее выйти из мерцающей оправы рунических замков. Уже трепещет, мятежится, безустанно ищет выход: на невообразимо тонком уровне он чувствует его — свою светлую, разнеженную тоской и уединением половину.       Быстротечный ток, пронизывающий тело вплоть до разорванной души, пробегает по каждому дюйму нутра и отзывается в чужой груди. Разряд расползается пульсирующей паутиной и обжигает знанием ангельскую суть: где-то далеко есть ещё один ты, только задыхающийся в собственном разложении тысячелетней агонии, в которой жизнь — наказание, а смерть — благоволение. И ангелу становится странно, даже больно — эти ощущения он не в силах объяснить себе ничем, однако сильнее жжёт желание вырваться из тюрьмы, будто свобода избавит его от угнетения и трепета, щемящего в груди.       И он прав — оба интуитивно знают, что это не только шаг к свободе, но и к тому, чтобы контролировать зудящий внутри огонь. Осталось вложить в ладони своего маленького, но такого строптивого шанса с именем Вики фитили, а после ждать, когда она, ни о чём не догадываясь, подожжёт их.       Пока ангел безутешно бьётся о стены своей клетки, демон вот-вот сделает первый ход: да, он не может покинуть свою темницу, но разве что-то мешает ему погрузиться в чужой сон?