Глава 1

Осенний ветер гнал по булыжной мостовой сухие листья, когда Эмма Шабер, поправив съехавший набок чепец, в последний раз оглядела своё отражение в мутном оконном стекле лавки. Пять лет. Пять лет она прожила с камнем на сердце и молитвой на устах. Война забрала у неё всё: дом, надежду и его — её Жана. Она видела тот страшный список, слышала имена тех, кто остался лежать на чужой земле. Его имя было среди них. Ей принесли письмо от сослуживца, который своими глазами видел, как месье Шабер упал под градом пуль, прикрывая отход товарищей. Эмма тогда не плакала. Она словно окаменела, превратилась в статую из льда и боли, и только спустя месяц, когда пришлось продавать дом, чтобы расплатиться с долгами, слёзы наконец прорвали плотину. Она осталась одна. Без мужа, без крыши над головой, без средств к существованию. Единственное, что у неё осталось — золотые руки да старая швейная машинка, подаренная Жаном в первый год их брака. «Ты создаёшь красоту, моя Эмма», — говорил он, глядя, как её пальцы порхают над тканью. Эти руки и кормили её все эти годы. Она шила для богатых дам, для лавочников, для актрис в маленьком театре — лишь бы выжить, лишь бы не умереть от голода в Париже, который равнодушно взирал на её горе. Сесиль, её единственная подруга по пансиону, где они снимали крошечную комнатушку на двоих, шла рядом, кутаясь в поношенную шаль. — Эмма, ты уверена? — спросила Сесиль, поправляя ленты на шляпке. — Мы могли бы найти место и получше, чем казённый приют. Говорят, директор там — человек строгий, бывший военный. Не любит, когда ему перечат. — Мне нужно туда, — только и ответила Эмма, сжимая в руках корзину со швейными принадлежностями. Она не сказала подругам правды. Как сказать, что внутри тебя каждую секунду тлеет безумная, почти греховная надежда, которая сжигает изнутри? Как объяснить, что вчера, услышав имя «Шабер» из уст случайной служанки, она не спала всю ночь, боясь поверить, боясь снова ошибиться, боясь, что сердце, которое она считала мёртвым, вдруг снова забилось в груди? Она просто шла. Шла к нему. Юная Виолетта, третья в их маленькой компании, семнадцатилетняя девчонка с огромными испуганными глазами, старалась не отставать. — Говорят, там много детей-сирот, — прошептала Виолетта. — Тех, у кого родителей забрала война. Эмма вздрогнула. Война. Это слово преследовало её, как тень. Оно забрало у неё мужа, родителей, брата. Она ненавидела это слово всеми фибрами души, но именно оно привело её сегодня сюда. Приют Святой Магдалины оказался большим, но обветшалым зданием с высокими окнами и массивной дубовой дверью. Когда-то это был особняк какого-то знатного рода, но теперь он принадлежал городу, точнее — человеку, который выбил его для обездоленных детей. Внутри пахло известкой, детскими голосами и, как ни странно, порядком. Всё было чисто, пусть и бедно, и в этом чувствовалась твёрдая, мужская рука. Когда они втроём — Эмма, Сесиль и Виолетта — вошли в приёмную, их встретила экономка, женщина сухопарая и озабоченная, с ключами на поясе, звон которых разносился по коридору, как звук кандалов. — Вы по объявлению? Швеи? — спросила она, окидывая их цепким взглядом. Взгляд её задержался на Эмме чуть дольше, оценивая, но не осуждающе, а скорее деловито. — Что ж, нам очень нужны руки. Дети растут, всё рвут… Да и бельё для новеньких нужно срочно шить. Месье Шабер сейчас в кабинете, но он просил доложить, как только вы придёте. Он сам предпочитает утверждать всех, кто будет работать с детьми. Эмма почувствовала, как земля уходит из-под ног. Месье Шабер. Она не ошиблась. Мир сузился до размеров этой душной приёмной, до скрипа половиц за дверью, до этого имени, которое она не смела произносить вслух пять долгих лет. — Проходите, присаживайтесь, — экономка указала на жёсткий деревянный диван. — Я сейчас узнаю, может ли он вас принять. Она вышла, и её шаги затихли в глубине коридора. Сесиль что-то говорила, поправляла воротник Эммы, суетилась, но Эмма ничего не слышала. В ушах шумело. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и видела, как они дрожат. Не от холода. От страха. И от надежды. А что, если это не он? Что, если однофамилец? Что, если она сейчас войдёт в кабинет и увидит чужого человека, и тогда надежда, которая успела пустить робкие ростки, умрёт окончательно, раздавив её своим грузом? Выдержит ли она это второй раз? Дверь отворилась, и экономка вернулась. Лицо её было непроницаемо. — Месье Шабер готов вас принять. Прошу вас, мадам… — она запнулась, взглянув на Эмму. — Как вас представить? Эмма поднялась, чувствуя, что ноги не слушаются её. Она сделала один шаг, второй. Сесиль хотела пойти с ней, но экономка остановила её жестом. — Месье пожелал беседовать с каждой отдельно. Сначала — эту мадам. Коридор показался Эмме бесконечным. Она шла, словно по тонкому льду, боясь сделать лишний шаг. Сердце колотилось где-то в горле, сжималось, замирало и снова пускалось вскачь. Экономка остановилась у массивной двери, постучала и приоткрыла её. — Мадам, которую вы желали видеть, месье. — Войдите, — раздался голос из кабинета. Эмма переступила порог. Кабинет был просторным, но обставленным спартански: письменный стол, несколько стульев, шкаф с папками. На стенах — карты и какой-то военный мундир под стеклом, хранящий память о былом. Единственное окно выходило во двор, и осенний свет падал на фигуру мужчины, стоящего к ней спиной у окна. Он был высок, широк в плечах, в простом, но опрятном сюртуке. Его руки были сложены за спиной, и на мгновение Эмме показалось, что она видит это во сне. Так часто ей снилось: она входит, а он стоит, обернётся — и всё станет как прежде. Мужчина медленно повернулся. Эмма вскрикнула. Нет, это был не крик, это был выдох, сорвавшийся с губ, полустон-полуимя: — Жан… Корзина выпала из её рук, катушки с нитками покатились по полу, издавая деревянный стук. Она прижала ладони ко рту, чтобы сдержать рвущийся наружу всхлип, потому что перед ней стоял он. Её муж. Живой. На его лице тоже не было крови. Жан Шабер, отставной капитан, ныне директор приюта, смотрел на женщину, которая пришла к нему в кабинет, и мир для него остановился. Он сжимал край стола так, что побелели костяшки пальцев. Он узнал её мгновенно. Через пять лет разлуки, через боль, через ложное известие о смерти, через войну, которая искромсала его тело и душу, он узнал её. Свою Эмму. Ту, по которой оплакал все ночи первого года, ту, ради которой, истекая кровью, полз по полю боя, чтобы выжить, потому что не мог оставить её одну. — Эмма, — его голос сорвался. Это было не имя, это была молитва, которая пять лет ждала ответа. Он сделал шаг. Потом ещё один. Его нога, которую много месяцев сводила старая рана, вдруг перестала болеть, потому что он просто забыл о боли. Он видел только её. Измождённую, в поношенной одежде, с глазами, полными слёз, но — живую. — Ты… — он не мог говорить, подступающий ком душил его. — Ты жива. Это было не вопросом. Это было утверждением, полным благоговейного ужаса и невероятного, всепоглощающего счастья. Эмма покачнулась. Ноги больше не держали её, и она, вероятно, упала бы, если бы он не оказался рядом в одно мгновение. Его сильные, такие знакомые руки подхватили её, прижали к себе. Она чувствовала тепло его тела, слышала биение его сердца — живого, настоящего сердца, которое, как и её, всё это время продолжало стучать, не желая умирать. — Жан, — прошептала она, вцепившись в его сюртук, боясь, что если отпустит, то он исчезнет, растает, как мираж. — Мне сказали… мне сказали, что ты погиб. Я получила письмо. Твой товарищ писал… — Я видел твоё имя в списках беженцев, — его голос дрожал, он говорил, уткнувшись лицом в её волосы, вдыхая запах, который помнил пять лет. — Меня вытащили санитары, я был без сознания три месяца, а когда очнулся… мне сказали, что наш дом разрушен, а ты… Он не смог договорить. Слёзы — те самые, которые он, бывший капитан, считавший себя чёрствым сухарем, не проронил даже под пулями, хлынули из его глаз. Он не стыдился их. Он прижимал к себе свою жену, которую оплакивал, которую искал, от которой отчаялся когда-либо получить весточку. — Как же я искал тебя, Эмма, — выдохнул он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Его ладони, шершавые, с пальцами, искалеченными войной, бережно, словно она была из тончайшего фарфора, обхватили её лицо. — Каждый день. Каждый чёртов день я надеялся… — А я нет, — прошептала Эмма, и горькая улыбка тронула её губы сквозь слёзы. — Я перестала надеяться. Я похоронила тебя в своём сердце, Жан. Я похоронила тебя и осталась жить. И вот… Она не договорила, потому что он поцеловал её. Это был не тот страстный, горячечный поцелуй, который мог быть в первые минуты встречи. Нет. Этот поцелуй был осторожным, почти невесомым, полным пяти лет немой боли и пяти лет молчаливой любви. Он целовал её губы, её мокрые от слёз щёки, её лоб, виски, уголки глаз — каждую чёрточку, которую запомнил, но которую боялся уже никогда не увидеть. — Ты здесь, — повторял он между поцелуями, как заклинание. — Ты здесь, со мной. — Я здесь, — отвечала она, гладя его лицо, проводя пальцами по новым шрамам, которых раньше не было, по седине на висках, которой тоже не было пять лет назад. — Мой Жан. Мой любимый. Она улыбалась. Сначала робко, неуверенно, боясь поверить в это счастье, а потом — широко, светло, той самой улыбкой, которую он так любил, той, что согревала его в самые холодные ночи на войне. — Ты улыбаешься, — с благоговением прошептал он. — Боже, Эмма, как я скучал по твоей улыбке. Он снова прижал её к себе, крепко, так крепко, что она услышала, как хрустнули его рёбра под её объятиями. Но он не отпускал. Он боялся, что если разомкнёт руки, то этот сон, прекрасный, невероятный сон, исчезнет, оставив его снова одного в холодной реальности без неё. — Я не отпущу тебя больше, — сказал он глухо, в её волосы. — Никогда. Слышишь, Эмма? Никогда. — И я не отпущу, — прошептала она в ответ, чувствуя, как слёзы счастья смешиваются с годами боли, которые они оба носили в себе, и боль эта наконец отпускала, растворяясь в его объятиях. Они стояли так долго, не в силах разомкнуть рук. Но Эмма вдруг вздрогнула, вспомнив, что за дверью её ждут подруги. Она попыталась отстраниться, но Жан не позволил. — Погоди, — прошептал он хрипло, удерживая её. — Ещё минуту. Дай мне насмотреться. Он снова заглянул в её лицо, всё ещё мокрое от слёз, и провёл большим пальцем по её щеке, стирая влажные дорожки. — Ты исхудала, — с болью проговорил он. — Ты… ты ела вообще? — Ты тоже не набрался, — ответила она дрожащими губами, касаясь его шрамов. — Жан, что с тобой сделали? — Не важно, — отрезал он. — Теперь всё не важно. Его взгляд скользнул по её лицу, по шее, ниже, и вдруг он увидел, как её руки, всё ещё лежащие на его груди, дрожат. Но не от холода. Он почувствовал, как и его собственное тело начинает отвечать на её близость тем первобытным, давно забытым жаром, который пять лет спал в нём мёртвым грузом. — Эмма, — его голос стал ниже, в нём появилась хрипотца, которую она так хорошо знала. — Посмотри на меня. Она подняла глаза. В его взгляде она увидела не только любовь и облегчение, но и то, что заставляло её сердце биться чаще ещё в их первую брачную ночь. Желание. Голодное, долгое, изголодавшееся по ней. — Жан, — прошептала она, и её дыхание сбилось. — Пять лет, — проговорил он, склоняясь к её губам. — Пять лет, Эмма. Я не прикасался к женщине пять лет. Я думал, что умру, так и не узнав больше вкуса твоих губ. Он поцеловал её снова, но теперь это был не тот благоговейный, почти невесомый поцелуй. Теперь в нём была страсть, сдерживаемая, но готовая вырваться наружу. Его язык скользнул по её нижней губе, прося, требуя впустить его. Эмма с тихим стоном отворила губы, и он вошёл, глубоко, жадно, словно пытаясь восполнить все пять лет разлуки одним этим движением. Её пальцы вцепились в его сюртук, притягивая его ближе, ближе, ещё ближе. Она чувствовала, как его руки скользят с её лица на плечи, затем ниже, по спине, прижимая её к себе с такой силой, что она ощутила твёрдость его тела, его возбуждение, которое он не пытался скрыть. — Я хочу тебя, — выдохнул он ей в губы, и в его голосе не было тени сомнения. — Сейчас. Здесь. Я не могу ждать ни минуты. — Заперто? — спросила она одними губами, и в её глазах полыхнуло то же пламя. Вместо ответа он отстранился ровно на секунду, чтобы закрыть дверь на ключ. Щелчок замка прозвучал в тишине кабинета как выстрел — окончательный и бесповоротный. Он вернулся к ней, и его руки уже расстёгивали её чепец, нетерпеливо сдёргивая его, отбрасывая в сторону вместе со шпильками, которые со звоном рассыпались по полу. Тёмные волосы Эммы, которые она прятала под скромным головным убором вдовы, упали на плечи тяжёлой волной. — Боже, — выдохнул Жан, запуская в них пальцы. — Я забыл, какие они… Я помнил, но забыл, как это — чувствовать их. Он целовал её снова и снова, спускаясь с губ на шею, на то место за ухом, где её пульс бился в бешеном ритме. Его руки тем временем справились с завязками её платья, и ткань зашуршала, сползая с плеч. — Жан, дверь… — прошептала она, теряя голову от его прикосновений. — Нас услышат… — Пусть, — рыкнул он, опускаясь губами к ключицам. — Пусть весь мир слышит, что моя жена вернулась ко мне. Он подхватил её на руки — легко, словно она ничего не весила, и опустил на край письменного стола. Документы, чернильница, папки — всё полетело на пол с глухим стуком, но ни один из них не обратил на это внимания. Эмма дрожала под его руками, когда он стягивал с неё платье, открывая взгляду бледную кожу, которую пять лет не касалась мужская ласка. Жан замер, глядя на неё с благоговением и мукой. — Я представлял тебя каждую ночь, — проговорил он хрипло, проводя кончиками пальцев от её шеи до груди, от груди до живота. — Но моё воображение… оно лжёт. Ты прекраснее, чем я помнил. Он наклонился и поцеловал её грудь, сначала невесомо, едва касаясь губами, а затем сильнее, когда Эмма выгнулась ему навстречу, издав звук, похожий на всхлип. Его губы сомкнулись вокруг напряжённого соска, и она вцепилась пальцами в его плечи, запутавшись в ткани сюртука. — Жан, — простонала она. — Жан, пожалуйста… — Что, любовь моя? — поднял он голову, и в его глазах горел тот самый огонь, который она так любила и по которому так отчаянно скучала. — Скажи, чего ты хочешь. После пяти лет я должен слышать это от тебя. — Тебя, — выдохнула она. — Только тебя. Пожалуйста, не заставляй меня ждать больше. Он больше не мог ждать. Он сбросил с себя сюртук, расстегнул рубашку, открывая торс, испещрённый шрамами, которых раньше не было. Эмма ахнула, увидев след от пули на его боку, длинный рубец, пересекающий ребро, но Жан не дал ей времени на разглядывание. Он вошёл в неё резко, одним движением, и оба замерли, не в силах вымолвить ни слова. Эмма вскрикнула, запрокинув голову, а Жан уткнулся лицом в её шею, чувствуя, как её тело принимает его, сжимается вокруг него, такое родное, такое забытое и такое желанное. — Эмма, — выдохнул он, начиная двигаться. — Эмма, чёрт возьми… Она обвила ногами его талию, притягивая ближе, глубже, и всё, что было вокруг — кабинет, приют, весь мир — перестало существовать. Остались только они двое. Его тяжёлое дыхание, её приглушённые стоны, скрип стола, который он толкал всё быстрее и быстрее, и их имена, срывающиеся с губ как заклинания. — Я люблю тебя, — шептал он, вбиваясь в неё с каждым словом. — Я люблю тебя, Эмма. Никогда больше… — Никогда, — выдохнула она в ответ, чувствуя, как внутри неё нарастает долгожданное напряжение, которое она не испытывала годами. — Никогда… Жан, я… — Да, — прорычал он, чувствуя, как она сжимается вокруг него, достигая пика. — Да, любовь моя, иди ко мне… Он последовал за ней, кончая глубоко внутри, с рыком, который заглушил её последний, самый громкий стон. Они замерли, дрожащие, мокрые от пота и слёз, сплетённые воедино так, словно никогда и не были разлучены. Жан первым пришёл в себя. Он поднял голову, заглянул в её затуманенное лицо и поцеловал — нежно, почти невесомо, контрастируя с той яростью, с которой только что обладал ею. — Ты здесь, — прошептал он снова, и в его голосе было столько благоговения, что у Эммы снова навернулись слёзы. — Ты вернулась ко мне. — Я всегда была с тобой, — ответила она, проводя пальцами по его мокрому от пота лицу. — В сердце. Все эти годы. Он бережно поднял её со стола, всё ещё не выпуская из объятий, и, опустившись на колени вместе с ней, прижал к себе так крепко, как только мог. Вокруг них на полу валялись бумаги, её платье, его рубашка, катушки с нитками, рассыпавшиеся из корзины. Но ни один из них не думал о порядке. Они сидели на полу кабинета, обнажённые, обессиленные, но счастливые, и время для них замерло. За дверью экономка недоумённо переглядывалась с Сесиль, не понимая, что за шум доносится из кабинета строгого месье Шабера. Она уже собралась постучать, когда Сесиль вдруг странно улыбнулась и мягко перехватила её руку. — Не надо, — сказала Сесиль тихо. — Думаю, нашей Эмме не нужна эта работа. — То есть как не нужна? — опешила экономка. — Похоже, она только что получила должность… гораздо выше, — усмехнулась Сесиль, отводя женщину от двери. — Пойдёмте, мадам. Уверена, месье Шабер сам всё объяснит. Позже. А внутри, в этом кабинете с военными картами на стенах и разбросанными по полу катушками ниток, двое любящих сердец, которые война разлучила пять лет назад, снова бились в унисон, обретая друг друга заново — в каждом вздохе, в каждом прикосновении . Продолжение следует