Часть 1. Глава 3. Праздные разговоры

— Пожалуй, съезжу я к Лопухиным... Низенькая ростом, русоволосая женщина средних лет внимательно осматривала свое отражение в зеркале, оправляя кокетливо выглядывающие из под корсета кружева нижнего платья. Стоявшая лицом к окну девушка повернулась. Лучи вечернего солнца, отразились от темно-бордовых с узорчатой золотой каймой штор, придали ее светлым волосам розоватый оттенок, отчего юное лицо делалось особенно очаровательным. Губы девицы, однако, недовольно искривились. — И не боитесь вы, маменька? Лопухины нынче в большой немилости. — Полно тебе, Настя, чего бояться? После скандала третья неделя пошла, уж и разговоры утихли. А что не в милости? Так в наше время многие не в милости и не в чести. Однако ж это не повод друзей бросать в тяжкую минуту. — Вдруг наставительные интонации исчезли из голоса матери, а в ее глазах вспыхнули озорные огоньки, — и кроме того, мне не терпится рассказать ей свои новости! Не скучай без меня, Настюша. Я ненадолго. И, шурша кринолином изумрудно-зеленого платья, она удалилась. Настя Ягужинская, слушая, как мать бодро и жизнерадостно дает указания прислуге, раздраженно подумала, что пора бы маменьке угомониться и вести спокойную, тихую жизнь. Не в том она возрасте, чтобы женихами бахвалиться. Но Анна Гавриловна не догадывалась о мыслях дочери, и поэтому ничто не омрачало ее радости. Расслабленно откинувшись на спинку сиденья кареты, она рассеянно смотрела в окно. Внимание не привлекали проплывающие мимо, многократно виденные, нарядные строения Петербурга. Женщина вся была поглощена мыслями о грезившемся, хоть и несколько запоздалом, но оттого еще более упоительном счастье. Она то вспоминала во всех подробностях свою последнюю с Михайлой встречу, то представляла, как будет рассказывать об этом сердечной подруге. * * * — Приехали, барыня, — рослый лакей в богатой ливрее распахнул дверцу. Хозяйка встретила гостью чрезвычайно радушно. Давние подруги обнялись и поцеловались. — Аннушка, как я рада тебя видеть! Я-то решила было, что и ты теперь мой дом стороной обходишь. — Что ты, Наташа, разве я могу тебя забыть? Как ты могла такое подумать? — с явно наигранной обидой сказала Анна, присаживаясь в мягкое кресло с бархатной обшивкой. — Не обижайся, в печали какие только мысли не лезут в голову. И ведь многие так и поступают, — упавшим голосом пожаловалась Наталья Федоровна. — Гостей у нас в последнее время сильно поубавилось. — Не нужно отчаиваться, милая. Все наладится, и жизнь пойдет своим чередом. — Анна порывисто наклонилась и коснулась руки подруги, не скрывая более улыбки. — Знаешь, я ведь приехала к тебе радостью поделиться, — она выдержала паузу и сокровенно поведала, — Мишенька мне предложение сделал. Знаешь, по-моему, он в самом деле влюблен! Вчера говорит мне: «Ты — звезда, озарившая мою жизнь светом!» — такой, право, смешной! Люди, поглощенные собственным счастьем, часто, не замечая того, бывают жестоко невнимательны к бедам близких. Увлеченная собственным рассказом, Анна Гавриловна не подумала, на какие мысли может навести подругу, до сих пор безутешно оплакивающую любимого, сосланного два года назад в далекий Соликамск. Наталья Федоровна прикрыла глаза. Вдруг вспомнился один из дней. Один из многих: таких разных и в то же время похожих друг на друга… Они возвращаются лесом с верховой прогулки в окрестностях одной из подмосковных деревень. Конь горячий под ее седлом. Ветер в лицо. Она впереди — грациозная наездница: спина прямая, колено жестко. Он чуть позади, высокий, элегантный, одетый по последнему слову моды. Она первая соскакивает с лошади у крыльца загородного дома. Слышит свой смех: — Не догонишь! Легко взбегает по лестнице. Рейнгольд догоняет у дверей. — Неужели моя красавица хочет сбежать от меня? Его глаза совсем рядом. Его губы, слегка касаясь щеки, шепчут волнующие, бесстыдно-красивые слова. Слова проникают в глубины души, искрами пробегают по телу, вызывая дрожь в пальцах, в коленях, сжимают мышцы живота, горячими волнами вливаются в кровь. Комната наполняется горячим дыханием, кружится. Она теряет опору под ногами, она бы упала, если бы не его сильные руки… Наталья со вздохом открыла глаза: сейчас у нее есть только воспоминания… и надежда. Заметив на ее ресницах слезы, Анна прервалась на полуслове. — Что с тобой, Наташа? — Она сочувственно сжала ладонь Лопухиной. — Так … просто вдруг… — Наталья Федоровна говорила, порывисто вдыхая воздух после каждого слова и переводя взгляд с одного лепного узора на потолке на другой — лишь бы только не расплакаться, — нахлынуло… — отерла со щеки сорвавшуюся-таки слезу. — Бедняжечка, ты вспомнила графа Левенвольде? — Анна вздохнула. — Что же нам делать, Натальюшка? Мне и самой, ты знаешь, есть о ком тужить: братишка на Камчатке мается. Но, слава богу, ведь они живы — даст господь, еще и свидимся. — Может статься… Да, ты права, нужно надеяться. Хотя при нынешней-то правительнице хорошего трудно ждать. Она всех, кто прежде в милости был, не любит, — в голосе Натальи явственно зазвучали интонации обиды и раздражения. — В почете нынче только всякая мелочь, что и прежде при ней была. Ты, Аннушка, не подумай, я о тебе ничего плохого не хочу сказать, но только, если у вас с Михайлой Бестужевым все сладится, то тебе и можно в будущее с улыбкой смотреть. Бестужевых ее величество привечает. Алексея вон вице-канцлером сделала. Глядишь, со временем брата твоего и удастся вернуть. А как нас она ненавидит, так, где уж мечтать о возвращении Рейнгольда. Когда самих не знаешь, что ждет... В нашей семье, как Елизавета власть захватила, одни неприятности. Иван с полковничьей должности, неизвестно за какие вины, в подполковники определен, о Степане Васильевиче, когда всем чины раздавали, так позабыли, что до меня, то и вовсе!.. — Твоя тревога понятна. Однако всегда есть место счастливому случаю. Обстоятельства могут поменяться… Зачем изводить себя дурными мыслями? Ты сейчас, конечно, думаешь: «Хорошо тебе говорить — была бы ты на моем месте!» Но ведь у меня тоже не все гладко: говоришь, Алексей Бестужев поможет — так, где уж там! Он же первый противник нашей с Мишей женитьбы. Они с того даже разругались на днях. Так что мне теперь — убиваться? Как бы не так! —Заметив, что доводы рассудка подругу не сильно утешают, Анна решила придать беседе игривый тон, сверкнула глазами: — В конце концов, тебе ли, Наташа, жаловаться на судьбу?! Когда я столько лет скучала одна, у тебя был и муж, и любовник. Да и сейчас толпы воздыхателей только и ждут хоть одного мимолетного взгляда, чтобы упасть к твоим ногам! — Будет тебе — так уж и толпы! — Наташа, едва сдерживая улыбку, искоса посмотрела на собеседницу. Поняв, что подавить смех ей все равно не удастся, широко улыбаясь, добавила: — А сама тоже не прибедняйся: одна ты никогда не скучала! Аня сумела-таки поднять ей настроение — недаром они дружили уже больше двадцати лет. — Ладно, ты права: может, еще и улыбнется капризная фортуна. Не будем предаваться унынию, давай лучше кофе пить. Кофе у меня знатный — из заморских Испанских земель привезен, — воспрянув духом, предложила хозяйка дома. Потом они пили кофе с тающими во рту ванильными булочками, болтали о новых веяниях моды, о причудах своих детей и прочих пустяках. Наталья как будто освободилась от давящего кокона негодования, тревоги и бессильной злости и беззаботно смеялась, особенно упиваясь рассказами о новых успехах своего младшенького. Одним словом, Анна Гавриловна покинула гостеприимный дом уже в сумерках, добавив к своему счастью еще и чувство честно выполненного дружеского долга. Казалось, жизнь благосклонна. Казалось, впереди ждет только радость и солнечный свет. Казалось… * * * Визит подруги чудесным образом развеял Натальину хандру и утро следующего дня она встречала в твердом намерении не унывать. Высокую резную дверь красного дерева распахнул щеголеватого вида дворецкий. — Ваша светлость, их светлость молодой князь Иван Степанович пожаловать изволили в гости! Наталья Федоровна с радостной улыбкой поднялась с кресла, отложив на маленький, с круглой столешницей стол томик Шекспира. В комнату уже входил, не дожидаясь особого приглашения, ее старший сын. Высокий, сероглазый, с темно-русыми волосами, в парадном военном мундире. «Какой же он у меня все-таки красавец! Немного неуклюж, как и его отец, но все равно хорош!» — с гордостью подумала Наталья Федоровна, а вслух воскликнула: — Иванушка — свет мой! Наконец-то ты порадовал мать визитом, — обнимая и целуя сына, добавила: — неделю носа не казал. Должно быть, и не скучаешь обо мне? — Ну что вы, матушка, как можно. Служба, однако, дела… — Иван опустил глаза и наклонился поцеловать руку матери. — Кстати, как дела на службе, что-нибудь прояснилось? — В том-то и беда, что ничего! — разведя руками, усмехнулся он. — До сих пор не могу разузнать, на какой я должности, в каком полку… — Он вольготно расселся в кресле, треугольную шляпу, стряхнув пальцами какие-то пылинки, положил на столик. — Вы и сами, матушка, прекрасно знаете, какой нынче везде бардак. Видно, при нынешнем правительстве правды, все одно, не сыскать. — И что же, друг мой, к тебе одному такая несправедливость или других тоже обходят вниманием? Наталья Федоровна присела напротив и участливо смотрела в глаза сына. — Да уж есть такие, которые много обласканы нынешней властью, хотя не я один и обижен. Многих достойных людей на худую участь обрекают. Вот, взять хоть моего друга Якова. Он получил на днях печальное известие: приказано ему собираться в путь — сменять офицера караульной службы при арестантах в Соликамске. Посудите сами, ведь это та же ссылка. А за что? За какие такие вины? Ни он сам, ни другие не ведают… Наталья Федоровна замерла, прижав к груди соединенные вместе ладони, отвела взгляд. Вот и судьба ей улыбается, давая столь редкую возможность... Иван тем временем продолжал: — При таких делах не удивительно, что многие охладевают к службе, предаются разным увеселениям: вино, драки, дамы. Но разве можно их обвинить? Вот, к примеру, Коржов вчера устроил скандал в кабаке… — А что он — и вправду надежный друг? — перебила его Наталья Федоровна. — Кто — Коржов? — удивился Иван, — да как-то… — Нет, ты, кажется, назвал его… Яков… Да. Как, ты говоришь, его фамилия? — А, Бергер — да. Он мой давний приятель и друг. Почему вы спросили, матушка? Наталья на мгновение смутилась, но, отбросив сомнения, почти спокойным голосом сказала: — Тебе ведь известно, свет мой, что в Соликамске уже третий год обретается наш друг — граф Левенвольде. Вот я и подумала, как не воспользоваться таким случаем, дабы поддержать безвинного страдальца. Не мог бы Яков оказать маленькую услугу — передать записочку арестанту? — Матушка!.. — сын с невольным укором покрутил головой, — ну зачем вы?.. А как же?.. — он так и не сумел подобрать слов и сдался, — хорошо… я передам Якову вашу просьбу. Он вряд ли откажет. — Вот и славно, — улыбнулась Наталья, — я напишу прямо сейчас, чтобы потом не запамятовать, — и громко позвонила в колокольчик. Вошедшей горничной она приказала принести бумагу и чернила и продолжила разговор с сыном: — Так, ты, кажется, рассказывал мне о… Рожкове? — Каком Рожкове? — снова удивился Иван. — Который чем-то не был доволен, или подрался... — рассеянно произнесла Наталья, обратив взгляд на округлившего глаза Ивана. В этот момент горничная пришла с бумагой и чернилами. — Что еще прикажите, барыня? — Ничего, ступай, — отозвалась Наталья Федоровна и с коротким вздохом взялась за перо. Чуть задумавшись, она обмакнула перо в чернильницу и, нежно разгладив листок, написала всего одну фразу по-немецки: «Милый друг, спешу передать Вам с этим человеком поклон и заверение в неизменной моей о Вас памяти. Наталья Лопухина». Посыпав свое послание из песочницы и стряхнув впитавший излишнюю влагу песок, Наталья аккуратно сложила письмо и протянула его сыну, — вот, ты уж, Иванушка, не забудь, передай это своему другу. — Не беспокойтесь, матушка, передам. — Иван засунул листок в карман. — Да, и на словах попроси его, пусть скажет, чтоб граф не унывал, а твердо надеялся на лучшие времена, — с ласковой улыбкой добавила Наталья. — Хорошо, все, как просите, сделаю. — Спасибо, сынок. Отобедаешь со мной? — облегченно вздохнув, спросила Лопухина. — С удовольствием. — Значит, распоряжусь, чтоб накрывали на две персоны. Это так приятно, когда за столом есть кто-то из близких. А то с тех пор, как батюшка твой с сестрами и братьями отбыл в деревню, я все больше трапезничаю одна. — Почему бы и вам, матушка, не съездить к ним в деревню, отдохнуть? Вас и батюшка звал. — Может быть, я так и сделаю. Вот только твое положение установится… Нынче ведь как нам тебя одного оставить. Пока я здесь, мне и самой за тебя спокойнее, и батюшке твоему все о нашей здесь жизни отпишу. С другой стороны, опять же в столице у меня подруги, от них я все новости узнаю: что при дворе делается. В деревне же в полном безвестии будем. — Отчего в безвестии? О здешней жизни и я все, как есть, отписать могу. Я с товарищами много разговоров имею и о гвардейских, и о дворцовых происшествиях. — В этих беседах, Ваня, ты слушай больше, да меньше говори: особенно об обидах своих. Не спокойно нынче.