Часть 2. Ненастье. Глава 1. Донос

Вольный дом Берглера — известное увеселительное заведение Петербурга, пользовалось большой популярностью у любящих покутить, поиграть в карты и подебоширить, разудалых гвардейцев. Самая жаркая пора начиналась у хозяина и его работников ближе к вечеру, когда бравые молодцы, освободясь от забот военной службы, шли расслабиться и дать волю шальному задору. В ту пору Россия временно отдыхала от войны и, возможно, поэтому не слишком обремененные ратными делами молодые люди искали выход своей неуемной энергии в подвигах иного рода. К утру, когда нагулявшиеся до изнеможения гвардейцы разбредались по домам, а какие-то оставались храпеть прямо здесь же, уронив голову на стол или в чашку — как придется — хозяин принимался подсчитывать доходы от проданных закуски и выпивки и убытки в виде поломанной мебели и разбитой посуды. В такой вот хмельной компании часто веселился едва разменявший третий десяток подполковник Иван Лопухин с приятелями. Перевалило уже далеко за полночь. Иван недоверчивым пьяным взглядом обвел утопающее в табачном дыму питейное заведение и отрицательно мотнул покрытой сбившимся париком головой. Это должно было означать, что окружающая обстановка не располагает к откровенности. — Дружище, а пошли ко мне? Поговорим по душам, выпивку я обеспечу, — сказал Лопухин, наклоняясь через стол к своему завсегдашнему компаньону по веселому времяпрепровождению. Бергер хитро прищурил глаза: — Отчего ж не пойти, когда хороший человек приглашает. Пошли друг! — сказал он масляно и похлопал Ивана по плечу. Обнявшись, они вывалились из кабака. Шла середина июля. Только-только отгорели, отмерцали белые ночи. Но и сейчас на ярко освещенных светом фонарей каналах, мостах и проспектах Российской столицы было людно. Влюбленные парочки, группки гвардейцев и просто одинокие мечтатели не торопились уходить с наполненных запахом цветущих роз и терпкой морской свежестью улиц. Опьяненным этой колдовской смесью людям начинало казаться, что все жизненные перипетии и невзгоды остались в прошлом, а впереди их ждет только радость, удача, счастье. Иван Лопухин, и от вина достаточно пьяный и благодушный, вдохнув ночного воздуха, и вовсе проникся чувством глубокой любви к своему попутчику. — Вот, знаешь, что я тебе скажу, друг, — с трудом ворочая языком, говорил Лопухин, весьма нетвердо шагая по булыжной мостовой, поддерживаемый своим отнюдь не таким пьяным собутыльником, — знаешь, я тебя люблю! А знаешь почему? Потому что ты настоящий друг. Ты никогда не откажешься вместе выпить, поговорить душевно… и тебе можно доверять! Это оч-чень важно … И не печалься, друг, из-за своей командировки… Хоть и самому мне грустно с тобой расстаться, а тебе скажу: не грусти — мало чего в жизни не бывает. Вот помнишь ту матушкину записку, что сегодня я дал тебе… ты ее, кстати, не потерял, нет?.. — Нет, друг, — Яков похлопал себя ладонью по груди, — здесь она — у сердца. — Так вот, к этой записоч-ке, — Иван икнул, — мать на словах добавляла, чтоб граф не унывал, а надеялся на лучшие времена. Вот и ты, друг, надейся! Надежда умирает последней — знаешь такую поговорку? Сидя за длинным столом в малой гостиной Лопухиных, неярко освещенной светом нескольких канделябров, Бергер, улыбаясь, слушал непрекращающуюся болтовню Ивана. Пил он мало, говорил еще меньше, лишь изредка подбадривая собеседника одобрительным словом: — Ты Ваня, истинно, знаток веселья, вот с кем никогда не скучно, так это с тобой! — О чем ты, дружище? Какое нынче веселье? Вот раньше, да! А теперь, куда там… — Иван махнул на что-то рукой, и отправил в рот маленький, соленый огурчик, на минуту примолк, уставившись в одну точку соловеющим взглядом. — Это почему ж так-то, должна же быть тому причина? — Бергер потеребил его за рукав камзола. — А та и причина, что ныне веселье никому на ум не идет, — постепенно вновь оживляясь, пояснил Лопухин. — Вот хоть на себя скажу: при дворе принцессы Анны был я камер-юнкером в ранге полковника, а нынче определен в подполковники, да и то неведомо куда — в гвардию или в армию. Это мне не обида? — спросил Иван, ударяя себя в грудь. И еще повышая голос, краснея от гнева, он разом грохнул по столу обоими кулаками и высказал наболевшее: — Обида мне, когда канальи какие-нибудь — Лялин или Сиверс, — в чины произведены. — За что же им такие почести? — Сказать тебе за что? А за скверное какое-нибудь дело! — Иван, оттолкнувшись руками от стола, откинулся на высокую спинку стула и, набычившись, молча смотрел какое-то время на стоявший на столе графин с водкой, видимо, отвлекаемый остатками чувства самосохранения, но потом добавил вполголоса, — ныне, друг любезный, веселится только государыня. — Действительно, императрица любит хорошо провести время. — Куда уж лучше? — Лопухин криво усмехнулся, и понесло его в сторону совсем запретную. Как снежный ком, катящийся под гору, росли негодование и пьяная смелость: — Ездит в Царское село со всякими непотребными людьми, аглицким пивом напивается. Императрица! Да ей и императрицей-то быть нельзя — незаконная! — Что поделаешь, коли так вышло, — Бергер сочувственно посмотрел в глаза Ивану. — А вот это — как знать, — Иван уперся взглядом в улыбающееся лицо Бергера. — Как знать! Может, что и сделается, — многозначительно молвил он. — О чем ты, дружище?! — воскликнул тот с неподдельным любопытством. — Императрица Ивана Антоновича и принцессу Анну в Риге под караулом держит, — Ванька оглянулся через плечо, как будто опасаясь, что кто-то может подслушать их разговор и, перегнувшись через стол, доверительным полушепотом продолжал: — А того не знает, что Рижский караул очень к принцу и принцессе склонен и с ее канальями лейб-компанейцами потягается. — Так ты думаешь, принцу Иоанну не долго быть сверженным? — спросил, наклоняясь к нему, собутыльник. — Сам увидишь, что через несколько месяцев будет перемена. Недавно мой отец писал к матери моей, чтобы я не искал никакой милости у государыни. Мать моя перестала ко двору ездить, а я на последнем маскараде был и больше не буду... — выложив все известные ему сплетни, Иван почувствовал некоторое удовлетворение, и боевой пыл в нем поугас. — Давай лучше выпьем, дружище, за нашу будущую удачу! Вскоре и закадычный друг его засобирался уходить, ссылаясь на ожидающую его «прелестную дамочку». Иван же, проводив гостя до дверей, едва доплелся до своей кровати и заснул, не раздеваясь, мертвецким сном. Не знал Ванька, к какой «дамочке» направился его приятель. Знай он это — сон бы к нему не шел, и слетело бы вмиг алкогольное тупое спокойствие. Но пока что все происходящее в настоящий момент оставалось для него тайной. * * * «Подожду до утра — не нужно беспокоить такого важного человека ночью», — рассуждал поручик Бергер, торопливо шагая по темным улицам. Было тепло, но его знобило, и оттого он шел, кутаясь в мундир, прижав к телу скрещенные на груди руки. «Но с другой стороны: прийти в такой час — значит выказать большее рвение, большую бдительность. Это должно быть вознаграждено!» — подумал он и ускорил шаг почти до бега и около четырех утра уже стоял перед коваными воротами дворца могущественного лейб-хирурга. — Что встал, проходи! — рявкнул подошедший с другой стороны ограды охранник не успевшему отдышаться Бергеру. — Откройте, у меня дело к его сиятельству государственной важности. — Какое еще дело, что до утра подождать не может? — Это совершенно безотлагательное дело. Доложи немедля, или тебе самому несдобровать за то, что сейчас проходит время. — Арно, поди в дом, доложи, что к их сиятельству посетитель. Говорит, с делом государственной важности, — после недолгого колебания сказал первый охранник стоящему неподалеку второму, и тот исчез в темноте аллеи. Спустя примерно четверть часа, Арно вернулся еще с одним человеком, сутулым, худым, одетым в дорогую ливрею, должно быть дворецким. — Что привело тебя в такую пору, как посмел ты потревожить покой его сиятельства? — строго спросил он. — Только безотлагательная важность информации, которую я имею доложить, — проговорил Бергер дрожащим голосом. — Эта информация касательно государственной измены, — добавил он почти шепотом. — Яснее, — еще строже потребовал высокий. — Поподробнее я буду говорить только с их сиятельством, — прошелестел поручик лейб-кирасирского полка. — Ну что же, их сиятельство примет тебя, но смотри: если дело твое пустое, пеняй на себя! Впустить, — кивнул головой высокий в сторону охранника. Следуя за строгим слугой лейб-медика, Бергер чувствовал все большее волнение и страх. Вот они свернули с аллеи, ведущей к парадному входу, на какую-то узкую дорожку, огибающую дом. «А что, если сейчас бросят в подвал да начнут допрашивать с пристрастием? Что, если не поверят?» — думал поручик холодея. Высокий толкнул небольшую дверь в стене дома и указал Бергеру на открывшийся проход. Терзаемый сомнениями относительно правильности своего поступка, курляндец вошел в узкий темный коридор. Они прошли метров десять. Шагов слышно не было: пол устлан какой-то мягкой материей. Далее коридор раздваивался. В одном направлении виднелась узкая полоска неровного света, другой же проход уходил в кромешную тьму. К некоторому облегчению новоявленного информатора его сопровождающий велел следовать к светящейся полосе, которая оказалась щелью между дверным проемом и неплотно прикрытой дверью. Одолеваемый робостью, с трясущимися поджилками Бергер вошел внутрь небольшой, освещенной двумя канделябрами на три свечи каждый, комнаты. Свет язычков пламени больно резанул по глазам, и поручик не сразу разглядел фигуру человека в кресле подле письменного стола красного дерева. — Ну, говори, зачем пришел! — услышал он властный голос. — Я, ваше сиятельство, — торопливо заговорил Бергер, делая два неуверенных шага в сторону сидящего, и не узнал собственного голоса, который вдруг стал неестественно тонким и слабым, — позволил себе потревожить высокочтимый покой вашего сиятельства с той лишь целью, чтобы нижайше просить вашего позволения… — Короче, — произнес лейб-хирург с нетерпеливым раздражением, — ближе к делу — какая такая государственная важность? От всей его фигуры веяло величественным спокойствием. Он сидел, чуть откинувшись на спинку кресла, положив руки на подлокотники. Одним словом, Зевс-громовержец на своем троне. Так предстал перед поручиком лейб-кирасирского полка могущественнейший в те времена политический деятель - личный хирург ее величества Елизаветы Петровны, ее доверенное лицо и советник Герман Арман де Лесток. И вот правая рука владыки начала недовольно постукивать украшенными драгоценными перстнями пальцами по деревянному подлокотнику. Окончательно перепуганный Бергер выдал, оставив предисловия: — Злодейские происки, ваше сиятельство, против ее величества в пользу принца Иоанна. Лопухины замышляют… Я только что от Ваньки Лопухина… Сам лично все от него слышал… — Яснее! Садись, — холеная белая рука небрежно махнула перстом на стоящий у стены стул, — и расскажи все по порядку, ничего не упуская, как на духу, — приказал повелитель, и глаза его блеснули живым интересом. И недавний друг Ивана Лопухина со всеми подробностями принялся описывать их последнюю встречу и разговор, поначалу сбивчиво, а потом все более уверенно. Его голос, сохранив первоначальную подобострастность, обретал постепенно силу и выразительность. Менялась и фигура высокопоставленного медика. Куда девалось каменное величие. С каждой минутой он все более походил на обычного, земного человека - хитрого, деятельного, со своими слабостями (властолюбие — тоже слабость). Он уже не опирался на спинку кресла, а сидел, чуть подавшись вперед, уперев левый кулак в ляжку левой ноги и налегая на правую руку, пальцы которой возбужденно выбивали маршевую дробь. Время от времени он перебивал рассказчика, уточняя подробности. Особенно его заинтересовали слова Ивана относительно пристрастий государыни и Рижского караула. Дослушав рассказ до слов: «Я как только понял, какое тут дело, так сразу к вам, ваше сиятельство!» — хирург встал, прошелся через комнату и, дойдя до обитой дорогой, с золотым орнаментом, тканью стены, повернулся к доносчику. — Так, значит, «Рижский караул с канальями лейб-гвардейцами потягаться может!» Так и сказал? — скорее констатировал важнейшую мысль, чем переспросил Лесток, возбужденно потирая руки. — Так точно, ваше сиятельство, и очень, говорит, караул к принцессе склоняется, — подтвердил Бергер, зажав ладони между колен и в такой позе поворачиваясь всем телом вслед за перемещениями всесильного хирурга. — Так, хо-ро-шо… хо-ро-шо… — возбужденно повторял Лесток, но неожиданно сверху-вниз взглянул на доносителя и с театральной строгостью спросил, — но откуда мне знать, что ты не врешь, а? Доказательства нужны. Бергер вскочил со стула, вновь оробев, начал было оправдываться: — Так, своими ушами, ваше сиятельство… всю истинную правду… — но оборвал себя на полуслове, как будто вспомнив что-то важное, засуетился. — И вот еще, чуть не забыл, — дрожащим голосом произнес он, трясущимися руками расстегивая камзол и вытаскивая сложенный лист бумаги, — взгляните, ваше сиятельство, Лопухина мать пересылала графу Левенвольде. — Ну, это письмецо пустое. Шлет баба полюбовничку своему послание. Хоть он и в ссылке, а многого отсюда не выведешь… К тебе-то оно как попало? — Так ведь меня, ваше сиятельство, караульным отправляют к этому арестанту, — устремил Бергер тоскливо-молящий взгляд на лейб-медика и, вновь встрепенувшись, добавил: — А к письму этому, прибавляла Лопухина на словах, чтоб он не унывал, а на лучшие времена надеялся. — А вот это уже интересно! — Заблестели глаза у Лестока. — Уж не готовится ли освобождение этого ссыльного, а? — Думаю, вполне может быть, памятуя все, что я вам нынче рассказывал… — Молодец, молодец, поручик… как, ты сказал, тебя зовут? — Бергер, ваше сиятельство! — отрапортовал доносчик. — Ты оказываешь нам большую услугу, сообщая столь важные… сведения… — Рад стараться, ваше сиятельство, — вскричал Бергер сияя. — Вот и постарайся еще всем на благо, — ласково улыбаясь, произнес повелитель. — Видишь ли, несмотря на всю ценность принесенной тобой информации, она явно неполная, — говорил он медленно, растягивая слова. — А потому, вот тебе задание — государственной важности задание… * * * Придя в казарму после столь волнительной встречи, Бергер все никак не мог справиться с мандражом. На вопросы встретившихся в коридоре похмельных сослуживцев отвечал рассеянно невпопад. — Да ты чего белый такой? — удивился капитан Ботенев, здоровенный детина в гвардейских штанах и несвежей белой рубахе. — Перебрал вчера лишку, что ли, или влюбился? — Угадал, дружище: влюбился — спасенья нет, — поручик потер рукой шею, как бы избавляясь от чего-то душащего, и быстро захлопнул за собой дверь своей комнаты. Здесь он некоторое время метался, то садясь к столу, то укладываясь на койку. Но сон не шел. Наконец, Бергер решил, что успокоительное есть только одно и побежал в ближайший кабак, где принял на грудь полштофа горячительного напитка. Вернулся, ощущая приятное спокойствие, после чего, наконец, уснул. Требовалось хорошо отдохнуть перед важным заданием. * * * Лесток, выпроводив ночного осведомителя, еще долго пребывал в деятельном возбуждении. Он извлек чистый лист бумаги и изобразил внизу его фигурку человека без лица, а вверху чей-то длинноносый профиль. Затем нарисовал между этими изображениями еще несколько мужских и женских фигур, соединил всех стрелками. Критически посмотрел на получившееся творение, держа его в вытянутых руках, остался доволен. Еще раз получше обмакнул перо в чернильницу и внес в свой «шедевр» последние решительные штрихи: носатый профиль был обведен кругом и перечеркнут крест-накрест. Лесток присыпал рисунок песком, сдул его, после нескольких секунд любовного разглядывания убрал лист в ящик стола. — Шавюзо, бургундского мне! — У нас нынче праздник? — поинтересовался секретарь, входя через пару минут в кабинет с небольшим золоченым подносом, на котором стояла бутылка вина и бокал из тонкого хрусталя. — Я пью за победу, Шавюзо! За мою скорую победу над врагом! — воскликнул Лесток, поднимая поднесенный бокал с красным вином. — А теперь спать! — скомандовал он сам себе, вставая с кресла. — Скоро, скоро будет очень много работы.