Часть 2. Глава 7. Черный ворон

Серой дымкой через бархатные, золотисто-коричневые шторы вползло в опочивальню Бестужевых утро 26 июля 1743 года. Будто туманом подернуло тисненые обои на стенах, похолодевшую морскую волну на картине, расшитое белой и золотистой шелковой нитью тонкое постельное белье. Анна Гавриловна давно научилась просыпаться в заранее запланированное время, когда это было нужно. Сегодня сон спорхнул с ее ресниц с первыми порывами рассвета. Она разглядывала лицо мужа, немолодое, но приятное, а главное, трогательно-родное. Когда семь лет назад она похоронила своего первого мужа Павла Ягужинского, то и подумать не могла, что сможет полюбить снова. А вот пришло. Робкий, внимательный Мишенька пал на сердце. — Миша, — позвала она, с нежностью касаясь его слегка шершавой щеки. — У-у, — не открывая глаз, отозвался Михаил Петрович. — Мне собираться ко двору нужно. — Зачем? — спросил Михаил Петрович, таким тоном, как будто говорил: «Не уезжай», — и с мольбой посмотрел в карие, тепло блестящие глаза. — Нынче начинается подготовка к карнавалу, всем работа найдется — у статс-дам своя служба, — улыбнулась Анна Гавриловна. — Служба. Бросить бы нам все, да жить вдвоем, никогда не расставаться, — грустно произнес обер-гофмаршал и погладил пшеничные волосы, лежащие на плече жены. — Мечтатель! — рассмеявшись, воскликнула Аня и поцеловала мужа в губы. Он попытался удержать ее, но она вывернулась. Соскочила с кровати, на мгновение обернулась у двери, ведущей в смежную комнату, бросила с улыбкой, — постараюсь вечером приехать, — и исчезла. — Я буду ждать, любимая! — Михаил Петрович плюхнулся навзничь на подушки, с наслаждением потянулся и, казалось, на одно лишь мгновение закрыл глаза. Из мира грез и неги его выдернул голос лакея Тихона над ухом и надрывный плач Настасьи — падчерицы, где-то в отдалении. — Барин, барин, проснись, беда, — тряс его за плечо Тихон. — Что? — чувствуя внезапный холод, спросил Бестужев, поднимаясь. — За молодой хозяйкой приехали, арестовывать, и девку ее… — Кого арестовывать? — отрицательно затряс головой Михаил Петрович. — Да, говорю же: жену вашу с дочкой… Михаил Петрович уже не слушал старого лакея, в одном исподнем бежал он в переднюю, где в окружении четырех гвардейцев рыдала Настя. Она была в домашнем, розовом халате, русые волосы плащом рассыпались по плечам, с мольбой и отчаянием смотрела на отчима. — Что? Куда? Почему? — с вытаращенными глазами подскочил к ним Бестужев, не переставая мотать головой. — Анна Гавриловна Бестужева и Анастасия Павловна Ягужинская подлежат аресту, — развернул гвардеец перед его лицом лист приказа. — За что?! Это ошибка! — заорал обер-гофмаршал. — Она ни в чем не виновата — вы не смеете! — Разбираться, виновата или нет, не наше дело, — резонно заметил гвардеец, — наше дело — арестовать, коли приказано. Анна Гавриловна поехала ко двору, так? — Да, как ты смеешь?! — схватил бравого служаку за отвороты кафтана Бестужев. — Ты знаешь, с кем разговариваешь, да я тебя!.. — себя не помня, вскричал он. — Приказ государыни, — вежливо ответил полицейский, аккуратно отрывая от себя ослабевшие руки обер-гофмаршала. Он сделал знак остальным, и они, подхватив под руки Настасью, пошли к выходу. — Но почему? За что? — уже взывающим тоном вопрошал Михаил Петрович офицера. — Я поеду с вами, — наконец с отчаянным смирением решил он. — Вы не можете ехать ни с нами, ни за нами, — возразил начальник караула, — кроме того, вам и всем вашим людям под страхом смерти запрещается разглашать то, чему вы были свидетелями. Засим разрешите откланяться, — гвардеец резво кивнул и, круто повернувшись, направился к двери. Бестужев на тяжелых, ватных ногах поплелся следом, но, дойдя до распахнутых дверей, остановился, проводил глазами отъезжающую карету. Сиятельный граф оперся локтем о лакированное, резное дерево дверной лутки и, опустив голову на руку, замер, тяжело дыша. Верный старый камердинер тихо стоял рядом. Наконец, Михаил повернул к нему свое лицо, как будто состарившееся за последние пол часа: глаза тусклые, волосы русые, с обильной проседью, всклокочены. — Карету мне. К Алешке поеду. — Так ведь, под страхом смерти… барин — напомнил Тихон. — Не твоего ума дело, выполняй, — усталым, бесцветным голосом прервал его Бестужев, по-прежнему тяжело опираясь на стену. — Как прикажете, Михайло Петрович, — ответил старый слуга. — А одеться желаете? Михаил растерянно окинул себя взглядом: он стоял в ночной рубахе и кальсонах, кивнул Тихону: — Давай все сюда. Граф пошатываясь прошел через залу, неуклюже опустился на резной стул. Ему казалось, все вокруг медленно кружилось и плыло в густом, плотном дыму. * * * Анна Гавриловна в открытом экипаже ехала на приморский двор. На душе у нее становилось то пасмурно и тоскливо, когда вспоминалось о домашнем аресте подруги, то светло и радостно при мысли о явлении мужа прямо посреди ночи. И весь мир казался ей то бесцветным и хмурым, то вдруг наполнялся щебетанием птиц, запахом клумб и диких, придорожных трав и порывами морского бриза. Проплыли распахнутые створки ворот царской резиденции, обвитые затейливым растительным узором, кованным искусными мастерами. Чистая, ухоженная аллея разворачивалась извилистой скатертью, кокетливо постепенно демонстрируя свое зеленое обрамление. Представали перед глазами пеших и каретных гостей двора хитро сработанные зеленые фигуры заморских животных, бесстыдные и прекрасные скульптуры обнаженных девушек и юношей. Все это великолепие пейзажа, равно как и вырастающий из-за зелени кустов и деревьев дворец, предназначено было восхищать и радовать взор любого человека, ступившего на территорию царского двора. Графиня Бестужева смотрела вокруг с улыбкой, пряча вглубь души грусть и тоску. Она не могла, несмотря на всю внешнюю благосклонность к ней Елизаветы, избавиться от ощущения своей отрешенности и одиночества среди нового окружения трона. За двенадцать тысяч миль отсюда, в краю, где мерзлая, белесая земля, нелюбимая скупым, редким солнцем, не родит пышной зелени, а только убогие, жмущиеся к ней, низенькие деревца, да жидкую, чахлую травку, в краю густых, холодных туманов и плесени, где девять месяцев в году зима, содержался ее братик Мишенька. За что? За то, что судьба улыбалась ему при прошлых правителях. Но разве кто-то обязан добровольно отказываться от благосклонности капризной фортуны? Нынешнее правительство посчитало, что обязан, раз на троне тогда была не та императрица. Сжималось сердце, и мимо проносился танцующий, поющий, сверкающий огнями фейерверков праздник царствующей Елизаветы. Анна Гавриловна держала свою печаль в себе, улыбалась, флиртовала, танцевала на балах, на маскарадах принимала участие в шуточных конкурсах. Иногда забывалась беда, и Аня веселилась от души, но временами через силу. Только в кругу близких друзей позволяла она себе излить душу, разделить тоску. И становилось легче. Но вот теперь беда нависла над Натальей и ее семьей. И от того болела душа, и мысли тревожные бродили рядом, как ни гони. "А ведь никто еще не знает, в чем обвинили Лопухиных. Быть может, и нас не минует разрушительная сила начинающейся грозы". Анна не исключала возможности того, что не станет ей даром дружба с ненавидимой Елизаветой Лопухиной, и не ошиблась. У самого крыльца догнал ее черный экипаж в сопровождении четверых конных. Выскочил из него гвардейский майор и протянул ей лист бумаги с гербовой печатью — приказ о ее аресте. — В чем меня обвиняют? — спокойно поинтересовалась Бестужева. — Не могу знать, — отрапортовал майор. — Вам сообщат на месте. Анна Гавриловна безропотно пересела из своего экипажа в незатейливую тюремную карету. Заскрипели колеса, качнулась где-то под неструганным, деревянным полом земля, и судьба свернула на узкую тропу, ведущую в не сулящую добра неизвестность. Через решетку на окне Аня заметила во дворе среди деревьев еще одну такую же карету, и с холодеющим сердцем подумала, что судьи взялись за дело с размахом и, возможно, она видит этот сад в последний раз. * * * В саду под сенью холеных резнолистных кленов «черный ворон» восемнадцатого столетия поджидал очередную жертву. На этот раз его острые когти были нацелены на Анастасию Лопухину, но оказалось, что фрейлина уехала кататься с великим князем и караульные пришли в замешательство: кому ж хочется расстраивать наследника престола. Вот и решили они подождать, пока девушка не вернется с прогулки, притаились. Настя в то утро была разбужена громким стуком в дверь своей маленькой комнатки, больше похожей на монашескую келью (во дворце фрейлин не баловали роскошными хоромами). Дуня, камеристка юной Лопухиной, бойкая двадцатилетняя девица подскочила с кровати и маршевым шагом направилась к двери, полная решимости объяснить утреннему гостю правила этикета. Но, отворив тяжелую створку, в миг лишилась боевого пыла. Перед ней, самодовольно улыбаясь и, как голубь, выпятив вперед грудь, стоял наследник, по обыкновению с эскортом из голштинцев. — Желаю видеться с фрейлиной Лопухиной! — воскликнул он и шагнул на порог. Как ни была растеряна Дуняша, а все же заслонила ему дорогу своей пышной грудью. — Настасья Степановна не одета! Обождите! — вознегодовала она и буквально спихнула Петрушу с порога комнаты, резко захлопнула дверь и задвинула щеколду. — Барыня, Настасья Степановна, — кинулась она к закрытой шторкой кровати хозяйки, но та уже была на ногах и сама натягивала бирюзового шелка фрипон. — Я все слышала, одевай меня скорее, сегодня я поговорю с Чертушкой, — заявила она служанке. В дверь снова затарабанили в несколько рук. — Ваше высочество, будьте галантным кавалером, дайте девушке одеться, — крикнула Настя, и стук прекратился. Наследник не переставал домогаться ее, встречая на балах, в саду, в коридорах. В конце концов она решила: «Сколько можно бегать от этого Чертушки! Это, по сути, всего лишь взбалмошный мальчишка. Неужели, не сумею его обхитрить?!» И вот сегодня он явился к ней с утра пораньше («Что ж, самое время!»). Когда платье и прическа ее были приведены в совершенный порядок, она предстала перед наследником во всем очаровании своей юной красоты: высокая, стройная, с нежной, тронутой естественным румянцем кожей, распахнутыми карими глазами и светлыми, высоковзбитыми волосами. — Я готова, ваше высочество, — обратила Настя к Петру искрящийся от волнения взор, изобразив обворожительную улыбку, — зачем вы хотели меня видеть? Пораженный такой резкой перемене, произошедшей с обычно робкой и пугливой фрейлиной, великий князь оторопел и утратил на короткое время свою чрезвычайную подвижность. — Я жела-аю, — растерянно сказал он высоким голосом, снизу-вверх во все глаза таращась на Лопухину, и после затягивающейся паузы быстро закончил, — с тобой прогуляться. — Извольте, государь, я с радостью принимаю ваше приглашение, — девушка протянула тонкую руку, затянутую в зеленую гипюровую перчатку. Петр подставил ей свой локоть и с растерянностью и восторгом коротко рассмеялся. Они двинулись по узкому, темноватому коридору к светящейся солнечным светом входной двери. Но Настя, пройдя несколько шагов, остановилась с выражением недоумения. — Ваше высочество, неужели ваш эскорт не оставит нас и на прогулке? — воскликнула она с досадой. — Пошли вон, — небрежно махнул удивленным голштинцам Петр и, растягивая губы в широкую улыбку, обратился к Настасье, — так лучше? — Гораздо, ваше высочество! — с благодарностью отозвалась фрейлина. Они вышли в тенистый двор. Настя старалась идти легко и непринужденно, с лица ее не сходила благосклонная улыбка, а Петруша шел вполоборота к ней, на пол шага впереди, бесцеремонно ее разглядывая. Он суетливо распахнул перед ней дверцу своей кареты, а когда девушка села, сам залез с той же стороны, что и она, и Насте, чтобы освободить ему место, пришлось отодвигаться, что непросто с кринолином и большим количеством юбок. После этой нелепой заминки, наконец, они расселись, и экипаж тронулся. — А почему ты раньше от меня бегала? — насмешливо спросил великий князь, чрезмерно приближая свое лицо к лицу собеседницы. — Я боялась, — тихо сказала Настя, потупив взор. — Меня?! — наследник захохотал. — А нынче что ж, не боишься? Почему? Фрейлина обратила к нему наивно распахнутые глаза, тоненьким голосочком ответила: — А нынче я подумала, что плохого может случиться с девушкой в обществе такого благородного кавалера, как ваше высочество. — Правильно, — довольный лестью, согласился Петр. Он откинулся назад, картинно раскидав руки на дверцу и спинку сиденья. — Тебе нравится мой экипаж? — пафосно спросил он, закидывая ногу на ногу и окидывая взглядом справа-налево. И вдруг заорал пронзительно высоким голосом, подпрыгнул и снова упал на сиденье, отодвинулся в самый угол, протягивая Насте свою левую руку. — Убери его, убери! — истерически кричал наследник престола. Настя успела изрядно перепугаться, прежде чем заметила, что на рукаве камзола великого князя нахально восседает, бог знает откуда взявшийся, большой, мохнатый паук. Девушка, взвизгнув, смахнула паука пальчиком. Паук упал на синий бархат сиденья, но убегать не спешил. — Вот он! Вот он! Да уберите же его отсюда! — продолжал вопить Петр Федорович, переводя взгляд с паука на свою спутницу и обратно. — Что вы, ваше высочество, я сама его боюсь! — с театральным испугом ответила Настя. — Выбросьте его вы, никто лучше вас с этим не справится! Вот возьмите, — она протянула переставшему кричать, но трясущемуся всем телом Петру белый, кружевной платочек. Петр взял его дрожащей рукой, с ужасом взирая на степенно ползущего паука. Лицо наследника было перекошено от страха, но он все же потянулся к восьминогой твари и, вскричав, — а-а! А-а! А-а-а! — бросил на него платок, схватил и выбросил вместе с кружевным облачком. Великий князь с потерянно детским, жалобным выражением лица посмотрел на Настасью, он громко навзрыд дышал. — Какой вы смелый, ваше высочество, — с чувством произнесла Лопухина, пряча улыбку. — Правда? — всхлипнул Петр, лицо его сморщилось, он положил голову на плечо девушки и прослезился. — А ты знаешь, некоторые считают меня трусом, — жалобно причитал он. — Но это совершенная неправда, ваше высочество, — ласково сказала Настя, неуверенно проводя рукой по его сбившемуся напудренному парику. — А ты хорошая, — сказал наследник, поерзал, удобнее устраиваясь на ее плече. Кучер, во время всей сцены молча наблюдавший за комичной парочкой, многозначительно хмыкнул, крутнул головой. — Чертовка, — сказал он негромко, встряхивая поводьями и пуская пару гнедых рысью. Возок мерно покачивался. Петруша сначала всхлипывал, потом начал посапывать. — Поедемте обратно, ваше высочество, вы устали, — предложила Настя, гладя наследника по голове. — Да, я устал, — пожаловался Петр, — поехали назад, — сказал он громче, чтоб его услышал кучер. Через пару минут он встрепенулся и, оторвав голову от Настиного плеча, радостно сообщил, — а завтра, я покажу тебе своих солдатиков! У меня их целая армия! — Будет интересно взглянуть, — с энтузиазмом отозвалась девушка. Наследник еще больше оживился. Он сел, поджав левую ногу, и с воодушевлением продолжил: — У меня есть и пешие, и конные, и пушки… — рассказывал он, размахивая руками. Настя улыбалась, кивала, восторженно округляла глаза. Так они доехали до подъезда к тому крылу дворца, в котором находилась комнатка фрейлины Лопухиной. Кучер натянул поводья. В этот момент перед семнадцатилетней фрейлиной и пятнадцатилетним наследником престола возникла фигура в форме гвардейца Преображенского полка. — Анастасия Степановна, мне жаль, но принес я дурные вести: ваша матушка отчаянно заболела. — Что с ней? — пролепетала Настя, едва шевеля побледневшими губами. — Она просила вас приехать, — вместо ответа сказал он, — я отвезу вас, если поедете. — Конечно, конечно, я поеду, — воскликнула Настя, выскакивая из возка великого князя. — Но мы увидимся завтра? — крикнул ей вслед Петр. — Надеюсь, да, — ответила девушка с неподдельным беспокойством. Она спешно прошла с офицером за угол здания, где увидела черный экипаж. В ответ на ее удивленный взгляд гвардеец подтолкнул под локоть. — Поспешите, ваша матушка не может долго ждать. Настя послушно села в карету. «Черный ворон» поймал добычу.